Белоусов М. А. Хрущев в Порт-Артуре. (Воспоминания военного контрразведчика)
Публ. подг. В. Демидов // Неизвестная Россия. XX век. Книга третья. — М.: Историческое наследие, 1993. С. 383-412.
В октябре 1954 г. первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев побывал на Ляодунском полуострове. Хрущев объявил о решении передать Китайской Народной Республике город Дальний и военно-морскую базу Порт-Артур, а также о выводе с полуострова всех советских войск.
Дальний (Далянь, Дайрен) — город и морской порт на южной оконечности Ляодунского полуострова. Основан русскими на территории, полученной от Китая по конвенции 1898 г. во временную аренду. Во время русско-японской войны 1904-1905 гг. был захвачен Японией. 22 августа 1945 г. освобожден Советской Армией. По советско-китайскому договору 14 августа 1945 г. получил статус свободного порта. Пристани и складские помещения арендовались Советским Союзом на 30 лет. В 1955 г. Советское правительство безвозмездно передало КНР все имущество, находившееся в аренде.
Порт-Артур (русское название китайского города Люйшунь) — город и незамерзающий порт
Сведения об авторе. Михаил Артемьевич Белоусов в 1941 г. окончил Военно-политическую академию и был направлен на работу в военную контрразведку Советской Армии, где и прослужил до 1966 г. Воевал на Юго-Западном, Сталинградском, Южном и других фронтах. В настоящее время генерал-майор в отставке. Опубликовал ряд воспоминаний о деятельности военной контрразведки. В «Неизвестной России» публикуется глава из книги мемуаров, законченной в 1991 г. В 1954 г., во время описываемых событий, М. А. Белоусов занимал должность начальника Особого отдела Министерства госбезопасности СССР в 39-й армии, дислоцированной на Ляодунском полуострове.
[383]
в Китае. По китайско-русской конвенции 1898 г. получен Россией во временную аренду. Сыграл важную роль в русско-японской войне 1904-1905 гг. По Портсмутскому мирному договору арендные права на Порт-Артур были переданы Японии, по истечении срока аренды, город оккупирован ею. Порт-Артур был освобожден Советской Армией; 23 августа 1945 г. По китайско-советскому соглашению 1945 г. предусматривалось совместное пользование Порт-Артуром в течение 30 лет. В мае 1955 г. СССР вывел свои вооруженные силы из Порт-Артура.
* * *
29 сентября 1954 г. из последних известий московского радио нам в Порт-Артуре стало известно, что в Пекин на празднование пятилетия Китайской Народной Республики прибыла советская правительственная делегация{*}. А 30 сентября вечером в Пекине и во всем Китае, в том числе и у нас на Квантуне (другое название Ляодунский полуостров), торжественными собраниями в честь пятилетия КНР начались грандиозные празднества.
Через несколько дней, 5 октября, командующий 39-й армией получил из Хабаровска от командующего войсками Дальневосточного военного округа Р. Я. Малиновского извещение: правительственная делегация прибудет из Пекина в район Порт-Артура 8 октября.
Мы совместно с Ли Нанем — начальником департамента общественной безопасности КНР в районе Порт-Артур — Дальний лично осмотрели все возможные места пребывания и проживания делегации, разработали оперативные мероприятия по этим объектам.
[384]
Для проживания делегации были подготовлены на выбор бывший особняк царского наместника адмирала Алексеева, находящийся на склоне горы Перепелиной; одно из зданий в западной части города Дальнего, входящих в комплекс какого-то научного учреждения, и, наконец, богатейший особняк, принадлежавший в прошлом кому-то из русских эмигрантов, выстроенный на фешенебельной набережной г. Дальнего.
Наиболее удобным для размещения гостей мы с Ли Напем и командованием армии считали бывший особняк наместника царя в Порт-Артуре.
Утром 7 октября к нам прилетел Малиновский. Ему был доложен план приема делегации, в который входили показ расположения некоторых наших частей, осмотр исторических мест и беседа у командующего армией, на которой предполагалось решить вопрос об усилении нашей армии двумя дивизиями (это был вопрос вопросов). Малиновский с этим планом согласился. От него нам также стало известно, что делегация направится затем в Приморье для участия в больших показательных тактических учениях ДВО.
Вечером 7 октября из Пекина через генконсула Дальнего Ивана Кузьмича Морозова Малиновский был уведомлен, что утром 8 октября делегация прилетит в Дальний.
Утром следующего дня у полосы приема самолета (самолетов) с нашей делегацией из Пекина на Дальнеиском военном аэродроме в ожидании уже находились: Малиновский, командующий и член Военного Совета армии, командиры и начальники политотделов военно-морской базы и авиакорпуса, начальник Дальненского гарнизона, генконсул и вице-консул, местные руководители, я, Ли Нань, Гао — начальник канцелярии департамента общественной безопасности КНР в районе Порт-Артур — Дальний и рота почетного караула от 6-й артиллерийской дивизии.
Намеченное время прибытия самолета истекло, а наши авиаторы не получили еще и заявки на его прием. И связавшись из Дальнего через Москву с Пекином, получили ответ, что вылет делегации задерживается на два часа.
Истекли и эти два часа, а заявки на прием самолета так и не поступило. Наконец на аэродром приехал секретарь консульства и доложил: из Пекина сообщили: сегодня делегация в Дальний не прилетит.
[385]
С разочарованием все собравшиеся разъезжались по своим местам, а Малиновский, командующий 39-й армией В. И. Швецов и я направились в консульство. Малиновский собирался связаться по телефону с нашим послом в Пекине и выяснить обстановку. Разговор у него состоялся, но не лично с послом, а с кем-то из ответственных сотрудников посольства. Малиновский узнал, что сегодня из Пекина улетел в Москву лишь Н. М. Шверник, а остальные продолжают праздновать. Вылет их в Дальний намечен на завтра.
На завтра мы вновь собрались на аэродроме в Дальнем. Причем в нашу группу был включен еще один человек — Герой Советского Союза, командующий артиллерией 39-й армии, генерал-лейтенант Воеводин. Словом, в нашем представительстве на аэродроме теперь уже было два Героя — Малиновский и Воеводин. Малиновский оказал такую честь Воеводину потому, что в войсках нашей армии на Квантуне артиллерия занимала главенствующее место.
Но и в этот раз запланированный прилет делегации не состоялся, хотя мы ожидали на аэродроме не менее трех часов.
Рассерженный Малиновский решил сразу же улететь в Приморье, где у него уже были выведены войска на рубежи для показательных учений, в их диспозицию теперь требовалось также вносить коррективы. И оттуда, из Уссурийска и Хабаровска, ему было лучше поддерживать связь по ВЧ с Пекином, чем из Дальнего, где связи не было. Было решено, что как только ему станет известно о времени вылета делегации из Пекина, он тоже вылетит в Дальний.
Малиновский улетел, а мы разъехались, как говорится, не солоно хлебавши. Перед посадкой в автомашины ко мне подошел Иван Кузьмич Морозов и доверительно сказал, что Хрущев и Мао, по его предположению, ведут какую-то обработку друг друга, и поэтому Мао склонил Хрущева лететь в район Нанкина купаться в Янцзы, куда он сам часто летает.
После этого проходит еще три томительных дня ожидания, и 11 октября командарм получает от Малиновского телеграмму о прилете делегации к нам 12 октября.
И вот уже в третий раз все мы, в том числе и рота почетного караула, прибываем на аэродром в Дальний. И сюда прилетает из района учений, примерно за тысячу
[386]
километров отсюда, Малиновский. Снова ждем: и час, и два, и снова получаем из Пекина сообщение, что делегация в этот день не прилетит к нам. Ее вылет переносится.
Вконец раздосадованный Малиновский отдает приказание Швецову встречать делегацию без него. Он прилетит сюда, когда она уже будет в Порт-Артуре. Сам же садится в свой самолет и улетает в Приморье. А мы разъезжаемся по своим учреждениям с огромным сожалением о впустую истраченной неделе рабочего времени.
Но на следующий день все же пришлось всем снова ехать в Дальний на аэродром и занять «свои» места. Наконец из Пекина поступает сообщение о вылете двух советских самолетов. Обслуга аэродрома готовится к их приему. Минут через сорок один самолет приземляется, и из него выходят А. И. Микоян и А. И. Серов. От почестей они отказываются и объявляют, что второй самолет с главой делегации садиться в Дальнем не будет. Он изменил курс, уже будучи в воздухе, и приземлится на аэродроме, занимаемом полком морской авиации в районе Порт-Артура. Там он будет минут сорок.
Из этого следовало, что всем нам, встречавшим, надо срочно переправляться туда. А это по прямой километров сорок. Добираться можно было по двум дорогам. Одна из них, хорошая, асфальтированная, идущая через Порт-Артур, была протяженностью примерно в 75 км, а вторая проселочная, идущая по склонам и ущельям гор, зачастую над тысячеметровыми обрывами, исключающая возможность разъезда со встречной машиной, по расстоянию была короче первой километров на 25-30.
Командованием принимается решение: ехать по этой дороге, с надеждой успеть к посадке самолета. И наша кавалькада буквально сломя голову отправилась в путь. На первой автомашине (американский «форд») — Ли Нань с Гао. Они хорошо знали эту дорогу. На второй — два руководящих китайских товарища, Микоян и командарм Швецов; на третьей — мы с Серовым. Но пока Серов отдавал еще распоряжения прислуге, прилетевшей с ним и Микояном, нас опередил генерал Воеводин. Следовательно, мы оказались на четвертой машине, чем Серов был крайне недоволен, т. к. обогнать машину Воеводина из-за узкого проезда в горах мы не могли. За нами следовали остальные машины встречавших, за исключением роты почетного караула. Кавалькада машин подняла тучи пыли, и видимость у водителей стала край-
[387]
не ограниченной. Но все же мы успели прибыть на аэродром морских авиаторов минут за пять до посадки самолета. Причем, к нашему удовлетворению, здесь уже строилась рота почетного караула, собранная по тревоге из личного состава аэродромного обслуживания.
На приземлившемся самолете прибыли Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, Н. Г. Кузнецов и их помощники.
После официальной части прямо на аэродроме был доложен «наш план» на сегодняшний день. Первым мероприятием предусматривался осмотр места гибели в русско-японскую войну броненосца «Петропавловск» и находившихся на нем адмирала С. О. Макарова и художника B. В. Верещагина.
Хрущев и Булганин с нашим предложением согласились. Принимается решение немедленно ехать в бухту военно-морской базы. Рассаживаемся по машинам. На первой в бухту следовали Серов и я. За нами остальные шесть-семь машин. Примерно минут через двадцать мы подъехали к окраине Порт-Артура. Здесь делегацию встречали китайские товарищи и сотрудники нашего консульства. Хрущев поблагодарил их за внимание и сказал, что они «могут быть свободны, делегация сегодня будет заниматься только с военными». И тем ничего не оставалось, как откланяться и уехать в Дальний.
А мы все сели снова в машины и минут через десять уже были на одном из пирсов базы, откуда на двух быстроходных бронекатерах, за подготовку которых (по линии Особого отдела) отвечал капитан-лейтенант C. Шестаков, направились на место.
На этом фарватере я бывал уже не единожды и каждый раз, оказавшись на последнем пути броненосца «Петропавловск», ощущал душевный трепет.
При подходе к бую, отмечавшему место гибели адмирала Макарова, катера замедлили ход, а затем почти при погашенном движении сделали три круга и спустили на воду по венку с каждого катера. Зенитно-пулеметные расчеты на катерах дали по три залпа, находившиеся здесь военные приняли команду «Смирно», а гражданские сняли головные уборы.
После церемонии отдания почестей погибшим морякам мы возвратились на пирс базы. Здесь командующий армией В. И. Швецов, как старший военачальник на Квантуне, пригласил делегацию к себе в штаб. Согласие было получено, и все мы направились в новую часть города Порт-Артура.
[388]
По дороге в штаб командующий, находившийся в машине с Хрущевым и Булганиным, обратил их внимание на особняк бывшего наместника царя, где мы собирались их разместить. Сюда уже обслуга завезла полученные ими в Пекине от китайского руководства подарки, и здесь по распоряжению нашего командования в данный момент готовился для делегации обед.
Здание, занимаемое штабом армии, находилось на самой западной окраине порт-артурской набережной. Построено оно было японцами. Его цвет — темно-серый — был такой же, как и склон каменистой горы, на котором оно располагалось. Парадная сторона была трехэтажной, а тыловая двухэтажной. К входу в здание вела широкая каменная лестница ступеней в двадцать. Поднимаясь по ней. Хрущев что-то говорил Булганину о японцах.
Кабинеты командующего и члена Военного Совета находились на первом этаже здания. Все мы оказались в сравнительно небольшой приемной командующего, где у него в обычное время сидел адъютант. Швецов пригласил в свой кабинет Хрущева, Булганина, Микояна и Кузнецова. Затем, спустя минут пять, он пригласил еще члена Военного Совета Семенова, начальника штаба Турантаева, начальника политотдела Грекова, своего заместителя по тылу Пенионижко, командующего артиллерией. помощника по бронетанковым войскам, командующего военно-морской базы Кудрявцева, начальника политотдела базы Ващенко, командира авиакорпуса Рыкачева и меня. Остальных попросил заниматься своими делами.
В приемной за столом адъютанта сидел генерал армии Серов, и мне было неудобно заходить в кабинет командующего без своего старшего начальника. Серов, видимо, это заметил и сказал мне: «А ты иди и внимательно слушай, какие указания там даст Никита Сергеевич вашему командованию, и исполнение их возьмешь на контроль. И если что-то будет потом делаться не так, немедля будешь информировать меня шифром».
В это время открылась дверь из кабинета командарма, и в приемную вышли Швецов и Хрущев (мы с Серовым поняли, что командующий вышел, чтобы показать Хрущеву, где находится туалет, его и члена Военного Совета). Командующий сразу же возвратился, и я с ним вошел в его кабинет. Присутствующие разместились в следующем порядке: место командующего
[389]
за его столом было оставлено для Никиты Сергеевича. Слева от этого места стоял Турантаев, и рядом с ним теперь встал вошедший Швецов. Справа стояли Кузнецов и Семенов. Затем у небольшого приставного стола сидел справа Микоян и слева Булганин. Сзади Булганина на приставных стульях оказались Пенионижко и я. За нами — остальные шесть человек: Воеводин, Рыкачев, Кудрявцев, Ващенко, Греков и помощник командующего по танковым войскам. Правая сторона кабинета оставалась свободной для прохода за стол Хрущева и свободного передвижения здесь командующего, уже взявшего указку для показа во время своего доклада вывешенных на этой стороне больших схем с расположением советских войск на Квантуне.
Минуты через три в кабинет вошел Хрущев с полотенцем в руке. Вид у него был рассерженный. Он подошел к Булганину, бросил на стол полотенце и громко сказал: «Вот, Николай Александрович, министр обороны СССР, на, посмотри, какое в туалете у твоего командующего полотенце! Думаю, что у солдат царской армии, воевавших здесь в 1905 г. с японцами, портянки были чище». Для командующего эти слова были ударом грома. Но Швецов все же взял со стола полотенце и сказал: «Никита Сергеевич! Полотенце совершенно чистое. Оно только что привезено из прачечной. Белье здесь мы стираем сами, в китайские прачечные не отдаем. А у нас оно после нескольких стирок получается немного желтоватым».
После этих слов командарма наступило молчание. Командующий тем временем несколько пришел в себя и попросил разрешения на доклад. Хрущев разрешил.
Этим докладом Шевцов хотел убедить Хрущева и Булганина в необходимости усилить 39-ю армию двумя дивизиями.
С начала доклада не прошло еще и трех минут, как Хрущев с силой ударил ладонью по столу и буквально крикнул: «Хватит болтать! Ты лучше мне скажи, зачем вы здесь стоите?».
Вся наша порт-артурская группа (назовем ее так), насторожилась. А командующий, будучи человеком степенным и уважительным, как мне показалось, сначала понял все в прямом смысле слова, т. е. почему он докладывает стоя, а не сидя. И свой взгляд обратил на Никиту Сергеевича. А тот продолжал кричать: «Да, да, я спрашиваю: зачем вы со своими войсками стоите здесь, на Ляодуне?».
[390]
Командующий к ответу на такой вопрос готов не был. Как-то недоверчиво посмотрел еще раз на Хрущева и спокойно сказал: «Для защиты дальневосточных рубежей нашей Родины».
Хрущев снова обрывает его и сердито заявляет: «Это политика царская, империалистическая. Кого же и от кого вы собираетесь теперь здесь защищать? Ты мне лучше скажи, сколько надо времени, чтобы здесь не осталось ни одного вашего солдата, даже вашего духа».
Швецов молчал. Видимо, ожидал, кто из его товарищей начнет помогать ему. И такой нашелся. Им оказался начальник штаба генерал В. В. Турантаев. Он попросил у Хрущева разрешения сказать несколько слов, и в это время открылась дверь и в кабинет вошел маршал Малиновский, только что прилетевший из Приморья на аэродром, где примерно часа три тому назад приземлился самолет с Хрущевым, Булганиным и Кузнецовым. Все находившиеся в кабинете встали, а члены делегации подали Малиновскому руку. Турантаев предложил ему стул, и он сел за приставной стол рядом с Микояном. Наступила тишина, и Турантаев начал говорить: «Никита Сергеевич! В Южной Корее (он показал на карте) сейчас кроме ее войск находится полностью укомплектованная 8-я американская армия во главе с генералом Кларком. Та самая армия и тот самый генерал, с которым в апреле 1945 г. соединились в Германии войска нашего 1-го Украинского фронта. И только в составе этой армии имеется 500 танков. Затем там располагаются соединения 15 государств, введенных туда, считай, американцами с помощью ООН. Так вот, достаточно уйти нам отсюда, как американцы, если они захотят, через трое суток будут здесь, на Квантуне». (Как мне показалось, Малиновский понял, о чем идет речь).
А Хрущев прерывает Турантаева и заявляет: «Не будут. Это бывшее руководство нашей страны назахватывало, наарендовало чужих земель: в Китае, Корее, в Финляндии, а нам теперь с этим приходится разбираться».
Турантаев пытается возражать: «Нет, Никита Сергеевич. То, что делало в этом отношении старое руководство страны, было направлено на обеспечение безопасности нашей Родины. И нам уходить отсюда нельзя. Здесь мы являлись и являемся еще и в какой-то мере базой для Китайской Народно-Освободительной Армии, поддерживаем в ней дух революционности и боеготовности».
[391]
Хрущев прерывает Турантаева и громко говорит: «Пусть китайцы сами заботятся о себе. Мы и так им уже дали много и безвозмездно. И я хочу, чтобы командующий сейчас мне сказал: сколько вам надо времени, чтобы никого из вас здесь не осталось. А то вот те же войска империалистов, о которых сейчас говорил начальник штаба, отрежут вас здесь, как это сделали в 1904 г. японцы, и вы создадите нам огромные хлопоты по выручке вас отсюда».
Но Турантаев не успокаивался: «Дайте нам еще две дивизии, и мы не допустим, чтобы нас отрезали».
Хрущев: «Не дадим! Уйдете вы отсюда, уйдут и американцы». (К слову, американцы не ушли до сегодняшнего дня).
Малиновский сидел молча, не проронив пока ни слова. Его мнения мы, находившиеся здесь портартурцы, не знали.
А Хрущев продолжал: «Так сколько же месяцев вам, командарм, надо, чтобы убраться отсюда?».
Швецов ответил: «Месяца три-четыре».
Присутствовавший генерал Пенионижко бросил реплику: «Мало!».
Хрущев: «Даю пять. И чтобы по истечении этого срока никого из вас не осталось. А теперь давайте перейдем к разговору: что китайцам продавать, а что так отдавать».
Булганин, Микоян и Кузнецов вели себя пока спокойно. Можно было полагать, что этот вопрос с руководителями КНР ими уже оговорен. И как потом, уже в двадцатых числах октября, из полученных наших газет станет ясно, за сутки до этого разговора в кабинете командарма, 12 октября 1954 г., «Правда» опубликовала «Совместную декларацию правительств СССР и КНР», в которой говорилось о выводе советских войск из района Порт-Артур — Дальний. Так что разговоры с нами Хрущева в кабинете командарма 13 октября 1954 г. можно считать уже игрою в «кошки-мышки».
А он продолжал: «Все то, что здесь (имеется в виду на Квантуне) настроено русским царем, нами и японцами,— казармы, склады, дома, водохранилища и т. п. — отдать китайцам бесплатно, безвозмездно. А то, что мы привезли сюда из Советского Союза, — продать».
Сидевший со мною рядом А. М. Пенионижко попросил разрешения задать вопрос и получил его.
[392]
«Как я понял, — сказал он, — казармы, другие строения и сооружения отдать бесплатно, а то, что мы привезли в казармы, так называемое вещимущество: кровати, пирамиды, вешалки, умывальники, кухонный и противопожарный инвентарь — продать. А оно, это имущество, в сравнении с жильем ничего не стоит. Словом, получается — дорогостоящее отдать, а мелочевку продать?».
Отвечать на этот вопрос стал Булганин. Он сказал: «Да, вы поняли правильно. С китайцами мы должны поступать по принципу: «Дружба дружбой, а табачок врозь!» (И он похлопал ладонью по карману своих брюк).
А Никита Сергеевич продолжил: «Все вооружение, всю технику и боеприпасы — продать!».
И в этот разговор наконец вмешался Малиновский. «Никита Сергеевич, — сказал он, — всю боевую технику продавать нельзя. Здесь у нас есть один полк с новыми танками «Т-52»{**} и одна эскадрилья с новыми истребителями-перехватчиками (он назвал, кажется, «Миг-21»), я их заберу к себе в округ».
Хрущев согласился. Затем сделал заявление Кузнецов: «У нас, в нашей базе, тоже есть один дивизион с новейшими быстроходными и дорогостоящими бронекатерами. На них мы только что ходили в море. Этот дивизион недавно прибыл сюда из Владивостока. Эту технику тоже не следовало бы продавать».
Но Хрущев ответил: «Продать!».
Тогда Кузнецов вышел с другим предложением. «В базу, — заявил он, — на замену мы прислали несколько десятков новых дизелей и моторов. Поставить их на катера мы пока не успели. Так, может быть, нам подремонтировать корпуса старых катеров, покрасить их, поставить на них новые дизеля и продать китайцам как новые катера».
Никита Сергеевич погрозил пальцем Кузнецову и сказал: «Нет, этого делать не надо. Китайцам надо сказать так, как есть. И если они захотят купить у нас эти новые дизеля, то продать их им. А если нет — то увезите их в Советский Союз. А старые корпуса катеров оставьте китайцам как металлолом».
Потом Хрущеву задал вопрос В. И. Швецов. «Никита Сергеевич, — сказал он, — а что нам делать с теми снарядами и трехдюймовками (имелись в виду 76-мм орудия),
[393]
которые сюда завезены еще к началу русско-японской войны 1904-1905 гг.? Они до сих пор лежат на наших складах».
Хрущев: «Продать!».
Далее начался активный разговор о том, за какую цену продавать — «по себестоимости, по нашему прейскуранту».
Присутствующие здесь некоторые товарищи стали сразу называть «себестоимость». Так, например, цена танка «Т-34» называлась в 400-500 тыс. рублей, самолета-истребителя — около миллиона рублей. Цена снарядов держится в памяти до сегодняшнего дня. Возможно, это потому, что при продаже снарядов к 76-мм орудиям, о которых говорил Швецов, у нас получился большой конфуз. И разбирательством с этой «продажей» пришлось заниматься вышестоящим государственным органам. А в кабинете командарма тогда цена снарядов называлась разная: в зависимости от калибра от 700 до 2,5 тысячи рублей за штуку.
Потом Хрущев заявил, что для определения всех цен и передачи всего такого вооружения и боеприпасов китайцам должна быть создана советско-китайская военная комиссия. И он считает, что от нас в нее обязательно надо ввести генерала Турантаева (и ткнул пальцем в его сторону). И, обращаясь к нему, спросил: «Вам ясно?». Турантаев ответил: «Нет, не ясно. И прежде всего мне не ясно, что же будет с личным составом армии, военно-морской базы и авиакорпуса».
Хрущев сердито ответил: «Вы разве не знаете, что мы должны сокращать наши Вооруженные Силы и ваша 39-я армия подлежит расформированию? А куда и какие ее соединения направлять, для этого вы получите указания от своего командующего округом маршала Малиновского Родиона Яковлевича. Моряки такие указания получат от присутствующего здесь адмирала Кузнецова, а авиаторы — от своего армейского командования, как только Родион Яковлевич окажется в Хабаровске».
После такого заявления у всех нас, присутствующих при этом портартурцев, оказавшихся неожиданно за бортом Вооруженных Сил страны, настроение резко упало. А Хрущев посмотрел на часы и сказал: «А теперь, я думаю, что нашему хозяину пора пригласить нас обедать».
Все мы поехали обедать в уже неоднократно упоминавшийся мною особняк, расположенный на Перепелиной
[394]
горе. Московское начальство бегло осмотрело его снаружи и вошло внутрь, где все, начиная от больших зеркал в перламутровых оправах до потолочных плафонов, говорило о работе знаменитых дворцовых мастеров.
Каждому из членов делегации, в том числе Кузнецову и Серову, были отведены для отдыха отдельные апартаменты (Малиновский занял «свои», в которых он всегда останавливался).
Примерно с полчаса ушло у москвичей на приведение себя в порядок. А у Серова в его кабинете в эти минуты состоялся со мною примечательный разговор. Он задал вопрос: все ли мне понятно, что говорил Никита Сергеевич при встрече с командованием армии? Я ответил: «Не все, но в принципе понятно: мы уходим отсюда». Серов сказал: «Так вот, повторяю, что обо всем том, что будет здесь делаться не так, как сказал товарищ Хрущев, будешь информировать меня». Я ответил: «Хорошо!». Но сразу же заявил, что теперь, в связи с выводом наших войск с Ляодуна, возникает еще большая целесообразность иметь при Ли Нане постоянного советника наших органов. Если до сих пор подобные функции в какой-то мере выполнял я, то такой «лакомый кусок», как Дальненский морской порт, куда ежедневно приходит по нескольку судов со всего мира, останется у нас оголенным. И я сказал, что уже дважды посылал ему телеграммы с просьбой об «учреждении» при Дальненском департаменте общественной безопасности нашего советника, о чем просил меня и Ли Нань. Но ответа из Москвы на свои телеграммы не получил.
Серов пообещал, что как только он возвратится в Москву, так и решит этот вопрос положительно.
Затем он как бы что-то вспомнил и сказал: «В Пекине нашими китайскими друзьями высказана к вам, советским военным контрразведчикам, находящимся на Кван-туне, претензия. Мол, советское военное командование района Порт-Артур — Дальний передает свой опыт китайскому военному командованию, учит его, проводит с ним занятия, сборы. А особисты этого не делают. Так вот, и вам теперь надо учить китайских военных контрразведчиков».
Я спросил: «Чему?». Он ответил: «Тому, что знаешь сам». Я покачал головою в знак несогласия. Тогда Серов заметил: «Да, пожалуй, это многовато. А вот о принципах организации нашей работы в войсках и вокруг них,
[395]
о наших «средствах», которыми мы работаем, им надо рассказать, и поподробнее».
Я его спросил: «Мне об этом надо официально запросить Москву?». Серов ответил: «Нет. Я отвечу так же, как только что сказал тебе».
На этом наша беседа прервалась, т. к. поступило приглашение к столу. За ним разместилось нас человек двадцать. Накрыт стол был по русскому обычаю, богато. Продолжался обед часа два. Главенствующая роль в разговорах за столом, как и в кабинете командующего, принадлежала Хрущеву. Нередко поддерживал его шутки и Булганин, заставляя Никиту Сергеевича вспомнить о том, как Мао угощал его змеиным мясом. Из застольных разговоров нам также стало известно, что паша делегация, находясь на юге Китая в Нанкине, посетила мавзолей Сунь Ятсена и возложила там венок. Из этого города Мао и Хрущев ездили купаться па реку Янцзы, и Никита Сергеевич соревновался там с Мао в заплывах на дальность. Победил Мао Цзэдун. Словом, за столом москвичи были веселы, а нам, портартурцам, было не до этого в связи с предстоящими изменениями в судьбе.
Наконец Н. С. Хрущев объявил: «Ну, хватит пить и есть. Теперь надо часа два поспать».
Было уже около шести вечера. И еще до ухода на отдых командующий оговорил с делегацией план дальнейших ее действий. Вечером всех приглашали в гарнизонный Дом офицеров на концерт армейской самодеятельности, а назавтра предстояло посещение некоторых воинских частей и исторических мест, связанных главным образом с героической обороной русскими Порт-Артура в 1904-1905 гг.
После этого военные из особняка были отпущены, а меня Серов задержал. Осмотрев помещение, предназначенное для него, он спросил: «А кто охраняет?». — «Личный состав комендантской роты штаба». Последовал другой вопрос: «Кто несет дежурство внизу у телефонов?». Я сказал: «Двое: один офицер штаба армии и второй — наш оперативный работник, заместитель начальника отделения особого отдела армии майор Ерохин». Затем последовал еще вопрос: «А что подготовлено для проживания делегации в Дальнем?».
Я кратко описал два подготовленных там объекта, и он сразу же изъявил желание осмотреть их. Спросил: «Сколько потребуется времени для этого?». Я ответил,
[396]
что для этого надо ехать в Дальний, там встретиться с Ли Нанем и осмотреть вместе с ним объекты, поскольку они находятся в ведении наших китайских друзей. На все это потребуется не менее четырех часов. Серов согласился. Но заявил, что в Дальний он поедет с моим заместителем. А мне надо остаться здесь, в Порт-Артуре, и быть с делегацией на концерте в Доме офицеров. […]
Начало концерта намечалось на восемь вечера. К тому времени большой зал Дома офицеров был переполнен. У всех настроение было приподнятое: ведь происходило что-то необычное, встреча с руководством нашего государства и партии в 12 тысячах километров от Москвы. Никто из присутствующих в зале еще не знал, что в Китае мы находимся последние дни. Все участники совещания в кабинете командарма были предупреждены, что до отъезда делегации с Ляодуна они должны держать в секрете решения правительства о нашем выводе и расформировании находящихся здесь советских воинских соединений.
К восьми вечера делегация в сопровождении члена Военного Совета армии П. С. Семенова прибыла в Дом офицеров. И еще до входа в гостевую ложу мне удалось сказать Никите Сергеевичу, что они находятся в том здании, где чуть более сорока лет тому назад, 26 января 1904 г., русские моряки отметили день рождения жены своего командующего эскадрой и что в тот самый вечер японцы начали против нас войну. Хрущев удивился. И сразу же стал рассказывать об этом Булганину, Микояну, Малиновскому и Кузнецову, но оказалось, что маршал и адмирал знают об этом.
Замечу здесь, что с момента выхода Хрущева из самолета, когда он здоровался со встречавшими, и до прихода в Дом офицеров он все время пристально посматривал на меня и теперь спросил: «А где мы, товарищ полковник, встречались ранее?». Я ответил, что мы много раз встречались на Юго-Западном и Сталинградском фронтах и что мне приходилось даже бывать у него на продолжительных аудиенциях, в частности, в его салон-вагоне на ст. Валуйки в конце октября 1941 г. и 1 января 1943 г. у него в Бекетовке (под Сталинградом). И он громко сказал: «Вот здорово: Валуйки — Сталинград — Порт-Артур!».
При появлении членов делегации в ложе все присутствовавшие в зале встали и долго громкими аплодисмен-
[397]
тами приветствовали их. Хрущев, Булганин, Микоян и другие жестами рук показывали, что они обнимают всех собравшихся.
В перерыве в зале появились и Серов с Полухиным. Я спросил своего заместителя, сделали ли они то, зачем ездили? Он ответил: «Да».
Началось второе отделение концерта, покорившее наших гостей. И, разумеется, всех присутствующих, хотя они уже слышали вальсы «На сопках Маньчжурии» и «Амурские волны» в исполнении красноармейского и флотского ансамблей песни и пляски совместно с духовым оркестром гарнизона.
Хочу сказать теперь об этом исполнении лично и от себя. Мне в последующие годы, уже после выезда из Порт-Артура, приходилось слушать эти вальсы много раз, но ни у кого так, как у воинов-дальневосточников, не получалось. Там же, в Порт-Артуре, после окончания этих вальсов каждый из присутствовавших в зале был готов взять винтовку и сейчас же идти в бой за Родину. Концерт закончился часов в одиннадцать. Члены делегации простились со всеми, тепло поблагодарили исполнителей и уехали в особняк. От ужина отказались. Согласились лишь на чай с фруктами. Нас, сопровождавших официальных лиц, отпустили отдыхать, условившись, что в 9 часов утра все встретятся в особняке за завтраком.
Я спросил у Серова, какое у него осталось впечатление от поездки в Дальний. Он ответил: «Пока никакое. Иди спать».
Я уехал домой. Но не прошло и двух часов, как зазвонил телефон и наш дежурный в особняке майор Ерохин доложил мне: «Они уехали». Выяснилось, что примерно полчаса тому назад Серов буквально по тревоге распорядился подать к особняку все те машины, на которых днем ездила делегация. Командование приказано было в известность не ставить. Машины быстро прибыли, и все большие начальники, их прислуга молниеносно погрузились и уехали. Серов, садясь в машину, распорядился, чтобы Ерохин позвонил мне и доложил об их отъезде. И приказал, чтобы я ехал «туда же». Ерохин спросил: «Куда?». Серов ответил: «Белоусов знает».
Я сразу же позвонил командующему на квартиру, и Швецов ответил, что ему также только что позвонил дежурный и доложил об отъезде гостей. Василий Ивано-
[398]
вич заявил, что он даже не знает, куда они уехали. Я ответил, что примерно знаю и что мне предложено «ехать туда же». Командующий высказал желание ехать со мною.
Минут через пятнадцать Василий Иванович уже был в машине возле моего дома, и мы отправились в Дальний. В пути приняли решение заехать на ближайший к нам объект — в здание, находившееся, как я уже упоминал, в комплексе сооружений какого-то научного китайского учреждения. Часа в три ночи мы подъехали к закрытым воротам, у которых уже стояла китайская стража. Здесь же нас поджидал Гао. Он доложил, что все гости, за исключением Серова, Ли Наня, генконсула и секретаря Хрущева, уже спят в отведенных для них комнатах. А Серов, Морозов и Ли Нань находятся в кабинете директора. И Гао провел нас к ним. На вопрос командарма к Серову, почему они уехали из «царских палат» в менее благоустроенные помещения и тем самым обидели командование армии, Серов ответил: «Так надо. Отсюда ближе к тем объектам, которые вы завтра собираетесь показать нам».
Когда мы остались наедине с Серовым, он начал грубо говорить: «Что это ваш командующий задает неуместные вопросы? Разве он не понимает, что там, в порт-артурском особняке, вся обслуга, за исключением директрисы, китайская, и нас запросто могут подслушивать». Я ответил, что Ли Нань на такой поступок не способен. Что же касается китайской «прислуги», то у нас, на Квантуне, всюду так. Эти китайцы являются служащими КЭЧ (квартирно-эксплуатационных частей), и содержание их нашему государству обходится намного дешевле, чем советских граждан. А в здании, где мы сейчас находимся, все сотрудники китайцы. И в связи с этим для подслушивания лучше условия. Серов возразил: «Здесь не могут нас слушать потому, что китайцы не рассчитывали на то, что мы разместимся в столь неблагоустроенном здании». И далее он уже мирно сказал: «Ну ладно. Хватит об этом. Я тебя к себе пригласил потому, что возможен вариант нашего отъезда отсюда поездом, спецпоездом, вагона в три-четыре. В таком случае скажи: что нам надо для этого сделать?».
Я удивился: «Для чего это? Тащиться поездом до нашего Приморья более полутора суток, когда на Дальненском аэродроме стоят три самолета, что вчера вечером эти самолеты с морского аэродрома перелетели
[399]
сюда». Серов заметил, что перелетели они по его приказанию, а о поезде он спрашивает как о «возможном варианте» их отъезда.
Я ответил, что такой вариант я не прорабатывал, и для его осуществления надо говорить прежде с китайцем — начальником управления Южно-Маньчжурской железной дороги, который находится здесь, в Дальнем. Ведь КВЖД и ЮМЖД с 1952 г. ведают китайские власти. К решению данного вопроса надо привлекать начальника отдела военных сообщений армии и главным образом Ли Наня, Гао и генконсула. И пока нужные нам товарищи находятся в соседней комнате, надо сейчас же сказать им об этом. Серов сердито ответил: «Вот ты и скажешь, а я говорить не буду. Притом поимей в виду, что у начальника дороги на сей сче т уже могут быть указания из Пекина».
Я высказал удовлетворение, заявив, что в таком случае решение данного вопроса облегчается, и спросил, к какому времени должен быть готов такой поезд. Серов снова сердито заметил: «Ты словно маленький. Военный должен все делать так: получил приказание и исполняй. Да еще поимей в виду, что об этом поезде никто, кроме уже названных тобою лиц, не должен знать. И чтобы поезд стоял в таком месте, где на него никто бы не обратил внимания. А теперь ступай и делай то, что я тебе сказал. А я попытаюсь уснуть. Завтракать будем здесь в восемь утра».
Я сразу же зашел в кабинет директора, где рассказал командующему, генконсулу, Ли Наню и Гао о возможном варианте отъезда делегации поездом. Никто не одобрил этого, но приняли решение действовать каждому по своей линии. Мы с командующим, возвратившись в Порт-Артур, сразу же вызвали в штаб начальника отдела военных сообщений и нашего майора Ерохина. Ввели их в курс дела и направили в Дальний, в департамент к Ли Наню, для оказания ему помощи в выполнении полученного от Серова задания. Сами же отправились по домам.
В семь утра командарм, член Военного Совета армии и я выехали в Дальний. Остальные наши порт-артурские товарищи — командование артиллерией армии и командование военно-морской базы направлялись в расположение тех дивизионов береговой артиллерии, которые готовились произвести показные боевые стрельбы по движущимся мишеням-кораблям в открытом море.
[400]
По прибытии в Дальний мы решили прежде всего заехать в департамент к Ли Наню, где застали его, Гао и двух наших офицеров — начальника ВОСО [служба военных сообщений] армии и майора Ерохина за чаепитием. Гао сразу же доложил: «С поездом все в порядке. Сформирован и спрятан так, что если кто-то из членов советской делегации захочет его найти, то он не сможет сделать этого. Не найдет». Ли Нань пригласил нас к столу. Мы поблагодарили и в свою очередь пригласили его и Гао ехать с нами в здание, где расположилась делегация. Прибыли сюда к завтраку, когда собравшиеся рассаживались за столом. Здесь уже находились и представители местных властей и наш генконсул. Серов сразу же меня спросил, как обстоят дела с выполнением его задания. Я ответил: «Все готово. Можно давать отправление». Он с удивлением посмотрел на меня и больше ничего не сказал.
За завтраком шел разговор о достижениях китайских тружеников, проживающих в районе Порт-Артур — Дальний, в строительстве социализма. Затем все мы, в том числе и китайские товарищи, выехали в один из дивизионов береговой артиллерии, располагавшийся километрах в пятнадцати западнее Дальнего на высоком и крутом берегу Западно-Корейского залива Желтого моря. Минут через тридцать оказались на месте. Здесь сначала осмотрели землянки для размещения личного состава, затем блиндажи, редуты, огневые позиции и сообщения их с пороховыми погребами.
Потом спустились метров на тридцать по южному склону этой гряды гор, откуда далеко были видны морские просторы, и здесь, как бы на верхнем ярусе, разместились за столом, на котором находились разные оптические приборы для наблюдения за результатами стрельб. Маршал Малиновский спросил у Хрущева и Булганина разрешение начать стрельбы. Получил его и передал указания командиру дивизиона.
Сначала был сделан одиночный выстрел. Потом был дан залп, затем еще несколько залпов с интервалами. Попадание в мишени, находившиеся на расстоянии от десяти до двадцати миль, было точным. Артиллеристам за стрельбу была дана отличная оценка.
Затем мы переехали на позиции другого дивизиона, располагавшегося также на берегу моря, километрах в пятнадцати восточнее Порт-Артура. За стрельбы и здесь артиллеристы получили отличную оценку.
[401]
Командование Порт-Артурской ВМБ и адмирал Кузнецов уговорили делегацию заехать на известный по роману Степанова «Порт-Артур» «Электрический утес». Такое название утес получил в 1904 г. во время русско-японской войны в связи с появлением на нем впервые в русской армии радио и прожекторов.
Предложение было принято, и мы переехали на «Электрический утес», расположенный на Золотой горе, у самого входа кораблей в Порт-Артурскую гавань. Здесь членами делегации были тщательно осмотрены все сооружения и высказано восхищение в адрес русских людей за их самоотверженный труд и героизм, проявленный тогда в боях за честь своего Отечества.
Время уже приближалось к обеду, и было принято решение ехать в особняк, из которого прошлой ночью гости «бежали». Однако при подъезде к нему решили остановиться и подняться на вершину горы Перепелиной.
Эта гора стоит в центре Порт-Артура и делит его на старый и новый город. Отсюда открывается вид на весь Порт-Артур и его окрестности, на большом расстоянии видны многие сухопутные и морские позиции. В 1904-1905 гг. здесь располагалась артбатарея с двумя орудиями морского класса и одной небольшой пушчонкой, которая стреляла, как только начиналось наступление японцев на сухопутном фронте, сигналя всем нашим войскам: «Будьте готовы!». Наши воины прозвали тогда эту пушчонку «перепелкой», а затем и гора, на которой она находилась, стала называться Перепелиной. С вершины этой горы видна и деревня Шуйшиин, где царский генерал Стессель и японский генерал Ноги 5 января (старый стиль) 1905 г. подписали договор о капитуляции гарнизона Порт-Артурской крепости. На этой горе в 1912 г. японцы построили вышку около 70 метров высотою и установили на ней маяк, а на двери сделали надпись: «Башня преданности». И рядом, на северной стороне горы, соорудили храм-усыпальницу, в котором разместили 33533 урны с прахом погибших в русско-японскую войну своих солдат и офицеров.
После обеда продолжали знакомство с историческими местами обороны Порт-Артура в 1904—1905 гг. Отправились в так называемый форт № 2. Сопровождал нас теперь старший офицер отдела боевой подготовки армии, отлично знавший историю русско-японской войны.
Этот форт был самым серьезным укреплением в ин-
[402]
женерном отношении и самым прославленным благодаря стойкости и героизму его гарнизона в дни обороны Порт-Артура. На его вооружении находилось 14 пушек и 5 пулеметов. Форт был окружен рвом глубиною до 7 метров и шириною до 10 метров. Личный состав форта вел яростные бои с японцами 210 дней. Здесь 2 декабря 1904 г. в офицерском каземате от взрыва японского артиллерийского снаряда погиб генерал Роман Исидорович Кондратенко и с ним восемь офицеров. Генерал Кондратенко был командиром 7-й Восточно-Сибирской дивизии. Он являлся душою обороны крепости Порт-Артур.
Затем делегация направилась на форт № 3. Он также был одним из важнейших участков обороны Порт-Артура. Комендантом этого форта был штабс-капитан Булгаков. Он и его личный состав защищали укрепления более четырех месяцев. Даже после того как Булгаков получил распоряжение по телефону очистить форт, т. к. комендант крепости генерал Стессель принял решение капитулировать, Булгаков, его солдаты и матросы вели бои с японцами внутри укрепления еще 60 дней.
На этом участке мы также находились с полчаса, а потом переехали на форт, носивший название «Большое орлиное гнездо». Он расположен среди высоких сопок в восточной части предместий Порт-Артура. На вершине одной из них стоят две пушки, установленные китайцами еще в 1894 г., когда они вели здесь войну с японцами. Форт использовался и русскими в войну 1904-1905 гг. Сопровождавшим нас китайским товарищам очень хотелось, чтобы члены нашей делегации побывали на этой высоте, что мы и сделали. Они поведали нам такую деталь: в 1894 г., в войну с японцами, потерпевший здесь поражение главнокомандующий китайскими войсками проглотил «золотую пластинку», т. е. покончил жизнь самоубийством.
День уже клонился к вечеру, и мы решили ехать на Порт-Артурское русское военное кладбище. Находится оно у подножия Саперной горы, с ее северной стороны. После окончания русско-японской войны в Порт-Артур приехала из России специальная комиссия, которая организовала перенесение сюда останков русских воинов со всех временных кладбищ. Всего тогда здесь погребли 14631 воина. На крестах братских могил имеются надписи на русском и японском языках — откуда именно перенесены сюда останки защитников крепости и сколько
[403]
их погребено в каждой могиле. Но цифры на крестах указаны завышенные. Всего на артурских сопках погибло около 15 тысяч русских. А если сделать подсчет всех тех цифр, которые названы на крестах, то погибших получается более ста тысяч. Так произошло потому, что надписи на крестах делали японцы уже тогда, когда русская комиссия уехала из Китая, и японцы, потерявшие под Порт-Артуром более 110 тысяч человек, старались «подогнать» под эти потери и русских.
В центре кладбища, на круглой площадке, где сходятся все кладбищенские аллеи, в 1912 г. был поставлен большой крест из белого мрамора, на тыловой стороне которого перечислены все сухопутные воинские части, принимавшие участие в героической обороне Порт-Артура. (Погибшие моряки, как правило, похоронены в одиночных могилах).
Невдалеке от входа на кладбище стоит памятник из серого гранита, поставленный японцами в память погибших русских героев. На нем сделана надпись на русском языке: «Здесь покоятся бренные останки доблестных защитников крепости, павших при обороне Порт-Артура в 1904-1905 гг.».
В конце 1945 г. за северной кирпичной оградой кладбища начались захоронения умерших и павших в боях на Ляодуне и в Корее советских воинов и членов их семей, проживавших в этих краях. Особенно много здесь было захоронений умерших от энцефалита детей наших офицеров.
Министр обороны СССР Н. А. Булганин дал приказание присутствовавшим здесь военачальникам снести стену, разделяющую кладбище на старое и новое, и объединить их в одно «Порт-Артурское русское кладбище» и приказал привести все кладбище в идеальное состояние до нашего ухода с Квантуна.
На кладбище делегация познакомилась со стариком сторожем, который более 50 лет присматривал за могилами. Когда-то он был одним из младших офицеров русской армии и не смог уйти отсюда в 1905 г., не смог оставить в далеких от Родины местах могилы своих боевых друзей без присмотра за ними русского человека. Рассказал свою историю и заплакал.
Н. А. Булганин подозвал к себе Р. Я. Малиновского и В. И. Швецова и сказал им: «Изыщите возможность для установления пенсии за счет Министерства обороны
[404]
этому русскому офицеру. Ведь ему уже, видимо, около 80 лет».
А Хрущев тем временем объявил сопровождавшим нас артиллеристам и морякам, что они могут быть свободны, дав понять, что они не едут с делегацией ужинать в Дальний.
В особняке гости умылись и примерно час отдыхали. А мы командующий, член Военного Совета, начальник тыла, начальник политотдела армии полковник Греков, Ли Нань, Гао и я — ожидали дальнейших распоряжений. И вот в нашей комнате появились Булганин и Серов, который заявил, что мы, пожалуй, тоже можем уехать домой отдыхать, а то совсем замотали нас. (Это действительно было так, мы уже не менее десяти дней были заняты делегацией: то ее встречали, то сопровождали, то теперь готовились к проводам). К тому же, подчеркнул Серов, завтра надо рано вставать. Вылет на Родину назначен на 6 часов утра.
В разговор вступил Булганин. Он поручил командарму: передать командирам экипажей правительственных самолетов готовность на названное Серовым время. «А ехать вам к китайцам на ужин, — сказал он, — не обязательно. Вы, видимо, часто с ними пируете».
Серов же добавил, что я тоже могу не ехать в Дальний, достаточно сопровождения их Ли Нанем и Гао.
Гости распрощались с нами до утра и уехали на ужин. А мы тоже отправились по домам, условившись в 4 час. 30 мин. собраться у штаба, чтобы за полчаса до отлета делегации организованно прибыть на Дальнинский аэродром. Возле моего дома командующий остановил машину, вышел ко мне и сказал: «Ну что же, Михаил Артемьевич, оказывается, мы зря старались формировать поезд — все же улетают!». Я ответил: «Видимо, так». Мы пожали друг другу руки и отправились спать.
Но часа в три ночи мне на квартиру откуда-то издалека позвонил Гао и сказал: «Поезд уже ушел, и они уехали». Как я выяснил, с ними отправились полковник-железнодорожник из штаба армии, майор Ерохин, и заместитель Ли Наня, ведавший делами железной дороги, и еще с ними переводчик департамента.
Я сразу же позвонил командарму. Швецов поднял Семенова, Пенионижко, Грекова, Турантаева, который все эти дни оставался в штабе. Собрались у него в кабинете и решили: Швецову и мне ехать в Дальний для
[405]
уточнения ситуации. По пути мы с Василием Ивановичем заехали в штаб авиакорпуса. И здесь узнали — Малиновский дал заявку о готовности его самолета на 6 часов утра, поэтому командование авиакорпуса уже находится на аэродроме. Швецов немедля выехал туда. Я отправился в департамент к Ли Паню, где от него и Гао узнал подробности этой ночи. После того как гости легли отдыхать, прошло часа полтора-два. Затем Серов поднял Ли Наня и предложил отправить подготовленный спец-поезд на перегон Цзиньчжоу — Саншелипу (это километров за 60 от Дальнего) и там на одном из полустанков ожидать прибытия делегации. А гостям подать автомашины с сопровождением. Причем Серов обязал Ли Наня и Гао не ставить об этом в известность никого из советского военного командования и руководящих китайских товарищей.
Ли Нань и Гао только что возвратились с полустанка, на котором делегация из автомашин пересела в вагоны поезда. Поезд теперь уже находился километрах в 150 от Дальнего, т. е. за пределами полуострова Квантуй. И Малиновский поездом с делегацией не уехал.
Было уже около семи утра. Я, Ли Нань и Гао выехали в штаб корпуса в расчете, что командарм может там меня ожидать. Так оно и получилось. Оказалось, что Малиновский действительно сделал заявку на вылет на шесть утра. Швецов его еще застал на аэродроме. Родион Яковлевич решил лететь, чтобы на сутки опередить приезд делегации в Приморье, где она должна была присутствовать на подготовленных учениях.
Вот такими сумасшедшими у нас получались проводы советской правительственной делегации, находившейся две недели на праздновании пятилетия КНР. А затем еще три дня в Приморье. Столь продолжительное отсутствие главных руководителей партии и государства в Москве было явлением необычным.
Дня через три после отъезда делегации в Порт-Артуре в гарнизонном Доме офицеров состоялось заседание Военного совета армии с приглашением на него всех командиров соединений и отдельных частей армии, военно-морской базы и авиакорпуса. Интерес к этому «сбору» был большой, все считали, что они будут проинформированы о каких-то очень важных указаниях, полученных от нашей партийно-государственной делегации. Сообщение о выводе советских войск из КНР они услышали
[406]
от генерал-полковника В. И. Швецова — старшего советского военачальника на Квантуне. Это заявление, надо сказать, прямо-таки потрясло присутствующих. Пришлось даже сделать небольшой перерыв в заседании.
После перерыва генералу Швецову было задано много вопросов. Вот некоторые из них: «Куда и когда выводятся войска и что будет в дальнейшем с ними?». Командарм ответил, что 39-я армия выводится в Приморье и там будет расформирована. Что же касается частей авиакорпуса и военно-морской базы, то командиры этих соединений получат указания от своих главкомов. Точное время начала вывода войск еще не определено, но на вывод дан срок пять месяцев. И если первым месяцем считать приближающийся ноябрь, то к концу марта 1955 г. вывод должен быть закончен.
Затем последовали такие вопросы: «Причины вывода и инициаторы его? Разве можно расформировывать такое войсковое объединение, как 39-я армия, с ее героическим прошлым? Армия начала свой боевой путь под Москвою в ноябре 1941 г. и дошла до Кенигсберга в феврале 1945 г. А потом в августе того же года совершила беспримерный бросок из Забайкалья через Большой Хинган до Порт-Артура».
Командарм, видимо, не желая высказывать своего мнения по этим вопросам, сказал, что он не компетентен на них отвечать.
Однако вопросы не прекращались. Упомяну еще лишь один: «Разумно ли в зимнее время выводить армию, насчитывавшую с членами семей офицеров более 100 тысяч человек, в Приморье, где для размещения ее, даже при условиях расформирования, совершенно нет возможностей?».
Генерал Швецов ответил: «Неразумно».
И добавил, что условия Приморья он знает хорошо и будет ходатайствовать, чтобы сроки вывода были изменены и вывод осуществлялся постепенно, чтобы не было скопления частей в Приморье в одних и тех же местах. Затем Швецов дал присутствующим командирам и начальникам указания начать подготовку боевой техники, вооружения, другого военного имущества к передаче китайскому командованию.
Командарм также обязал присутствующих довести до сведения офицеров и всего личного состава все то, что они слышали на совещании.
[407]
Во второй половине дня командующий, член Военного совета и генконсул посетили руководство партийных органов и народной власти района Порт-Артура Дальний и проинформировали китайскую сторону о выводе советских войск из района.
Как потом рассказывали генералы Швецов и Семенов, местные руководящие работники такое сообщение восприняли с большим удивлением и тревогой. А секретарь обкома Коммунистической партии Китая Го Шушин прямо заявил, что он считает это инициативой советской стороны и это «как-то не согласовывается с той великой дружбой, которая существует между советским и китайским народами».
Дня через два-три к этому добавился и такой инцидент. В отдел к нам приехал Гао и привез с собою две упаковки произведений И. В. Сталина, только что вышедших у нас и, как заявил Гоа, переведенных на китайский язык лично Мао Цзэдуном. Причем сделано это было ко времени прибытия в Пекин советской делегации. Изданные в особом переплете, с автографом Мао, книги были подарены Хрущеву и Булганину. Но случилась вот какая беда, продолжал Гао. Когда ночью в первый день приезда делегации в Порт-Артур она спешно переезжала в Дальний из особняка, что на Перепелиной горе, то книги забыли там. (При этом Гао с улыбкой посмотрел на меня). «Но забывчивость эта несколько непонятная, — намекнул он. — Товарищи Хрущев и Булганин располагались в разных комнатах, а забыли одни и те же вещи — книги, подаренные Мао Цзэдуном».
И Гао признался, что он с этими книгами уже сегодня был у советского генконсула, но тот отправил его к военным, сказав: «Отвезите эти книги Белоусову. Он изыщет возможность доставить их в Москву».
Я пообещал Гао отправить книги по назначению. А на утро следующего дня я взял эти книги и направился в Дальний к генконсулу. Иван Кузьмич, выслушав меня, заявил следующее. Случай с оставлением книг — вопрос большой политики. Он не желал бы вмешиваться в такой поступок своих руководителей. Ведь ясно же, что они не забыли эти книги в гостинице, а просто с умыслом оставили, в расчете на то, что этим выскажут свое неуважение к Сталину, а высказали его к себе и прежде всего к Мао Цзэдуну. Эти книги прошли уже вот какой путь: подобра-
[408]
ла их на подоконниках тех номеров, в которых располагались Хрущев и Булганин, китайская прислуга и доставила в Порт-Артурский обком КПК, а оттуда книги привезли в Дальний — секретарю обкома КПК, их передали Ли Наню, а от него уже — в консульство, а из консульства — ко мне. (Я отправил эти книги начальнику 3-го Главного управления МГБ СССР генерал-лейтенанту Д. С. Леонову с кратким сопроводительным письмом. Просил своего начальника, чтобы книги были доставлены по назначению. Спустя месяцев восемь при встрече с Леоновым в Москве я поинтересовался, дошли ли упомянутые книги до адресатов? Он мне ответил: «Лучше бы ты их мне не присылал»).
А как же «аукнулось» принятое нашим правительством решение о выводе войск с Квантуна в частях и среди населения — китайского и русско-эмигрантского?
Отвечая на этот вопрос кратко, можно сказать, что народ был взбудоражен. Хорошо, что перед объявлением об этом в частях и гарнизонах, т. е. в день упоминаемого выше «заседания» Военного совета армии было принято решение: самим определить причины вывода войск и оповестить всех командиров соединений и частей об однотипности разъяснений. Ответ был таким: «Войска выполнили свои задачи. Квантунская армия японцев разгромлена и интернациональная помощь китайской Красной Армии оказана. Власть народная в Китае уже прочная. Это подтвердили истекшие пять лет ее существования. Поэтому нам пора домой!».
Спустя неделю после отъезда нашей делегации в Москву в Порт-Артур прибыл из Пекина командующий военно-воздушными силами Народно-Освободительной армии Китая Лю Ялоу, назначенный китайским правительством главой военной комиссии по приему того имущества и техники, которое мы должны были передать Министерству обороны КНР. Лю Ялоу неоднократно бывал в наших войсках и ранее, у него с советским командованием были самые добрые отношения.
Турантаев и Лю Ялоу в течение двух дней обсудили примерный объем предстоящей работы. Ко времени прибытия Лю Ялоу в Порт-Артур в центральной печати СССР и КНР уже было обнародовано Специальное
[409]
коммюнике двух правительств о выводе советских войск с Ляодуна, с указанием и срока этого вывода — 31 мая 1955 г. Турантаев и Лю Ялоу пришли к заключению, что к этому сроку уложиться с «делами по выводу» можно, но начинать такую работу надо немедля, не позже 1 ноября.
В десятых числах ноября 1954 г. объединенная военная комиссия Турантаева — Лю Ялоу начала свою трудную работу.
Вскоре после новогодних праздников командованию нашей армии и ее особому отделу стало известно, что в район Порт-Артур — Дальний к 37-й годовщине Советских Вооруженных Сил прибудет из Пекина большая партийно-правительственная делегация{***} для прощания с советскими воинами, уходящими с Квантуна. Мы встречали ее утром 22 февраля 1955 г. на вокзале в г. Дальнем. С нею прибыл и наш чрезвычайный посол в КНР академик П. Ф. Юдин.
Накануне вечером из Хабаровска в Порт-Артур прилетели член Военного Совета ДВО генерал С. П. Васягин и начальник штаба округа генерал Пеньковский. Их сопровождало пять-шесть старших офицеров разных служб округа и Тихоокеанского флота.
Вечером в день приезда делегации в Народном Доме г. Дальнего состоялось грандиозное торжественное собрание, посвященное 37-й годовщине Советской Армии и Военно-Морского Флота и дню начала проводов из Китая советских войск. На собрании присутствовали представители всех категорий военнослужащих разных родов войск, находящихся на Квантуне.
Делегация Китая привезла правительственные награды КНР и подарки многим советским военнослужащим.
[410]
Главной темой в речах всех выступающих на этих торжествах была клятва верности «вечной советско-китайской дружбе».
Следующий день делегация начала с осмотра расположения одного из стрелковых полков, где затем на площади перед зданием штаба этой части состоялся митинг советских и китайских воинов (в пригород Порт-Артура уже прибыл на стоянку один пехотный полк НОА). Митинг завершился закладкой памятника «в ознаменование нерушимой китайско-советской дружбы».
Затем здесь же, в Порт-Артуре, на развилке дороги, ведущей из старого города в новый, состоялась закладка второго памятника в честь советских воинов-героев освободителей Порт-Артура от японских оккупантов.
Потом делегация побывала на русском кладбище, где ко многим братским могилам возложила венки.
24 февраля началось с ознакомления с военно-морской базой Порт-Артура. В старой части города, невдалеке от здания штаба базы, на восточном высоком берегу залива заложили первый камень обелиска в честь русских моряков — героев войнь 1904-1905 гг.
А на следующий день в г. Дальнем, на его центральной площади, носившей тогда имя И. В. Сталина, состоялся митинг представителей трудящихся района Порт-Артур — Дальний и советских воинских частей, посвященный их проводам и закладке на площади памятника погибшим советским воинам в боях с японцами в 1945 г. На митинге присутствовало более ста тысяч человек.
С утра следующего дня — 26 февраля — Пэн Дэхуай и его коллеги были заняты с руководителями народных и партийных органов района.
На обед были приглашены представители всех наших военнослужащих: от солдат до генералов (всего около 2 тыс. человек). Ряду советских воинов на этом приеме были вручены правительственные награды КНР — медали «Китайско-советская дружба». Обед продолжался часа четыре. На нем было высказано много взаимных дружеских пожеланий и заверений.
27 февраля на Дальненском вокзале мы провожали в Пекин спецпоезд с нашими китайскими друзьями. Всем
[411]
членам делегации от нас — советских воинов — были вручены памятные подарки. И главный наш подарок — «Красное знамя воинов Советских Вооруженных Сил, располагавшихся на Квантуне, воинам Китайской Народно-Освободительной Армии».
Оставались считанные дни до начала ухода отсюда наших войск. По плану советско-китайской военной комиссии первый эшелон с личным составом одного из стрелковых полков должен был убыть в Приморье 6 марта. А затем, на протяжении 85 суток, стали уходить по несколько эшелонов в сутки. И последний — с командованием (Военным Советом) армии — 27 мая 1955 г.
[412]
Примечания:
{*} В состав делегации входили: первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев (глава делегации), первый заместитель председателя Совета Министров СССР, министр обороны маршал Советского Союза Н. А. Булганин, заместитель председателя СНК СССР, министр внешней торговли А. И. Микоян, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, министр культуры Г. Ф. Александров, главный редактор газеты «Правда» Д. Т. Шепилов, секретарь Московского горкома партии Е. А. Фурцева, министр стройматериалов Узбекской ССР Я. С. Насреддинова, заведующий отделом ЦК КПСС В. П. Степанов. В Пекине к делегации присоединился чрезвычайный и полномочный посол СССР в КНР П. Ф. Юдин. Делегацию сопровождали члены ЦК КПСС — председатель Комитета госбезопасности при СМ СССР генерал армии А. И. Серов, заместитель министра обороны — главком ВМС адмирал флота Н. Г. Кузнецов и помощники, секретари, адъютанты перечисленных выше лиц.
{**} Так в тексте.
{***} Глава делегации — маршал КНР Пэн Дэхуай, члены: заместитель премьера Государственного Совета и заместитель премьера Государственного Совета и заместитель председателя Комитета обороны КНР — маршал Хэ Лун; заместитель председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей и президент Академии наук Китая Го Можо; председатель правления Всекитайского общества китайско-советской дружбы Сун Цинлинь (вдова Сун Ятсена); заместитель начальника Генерального штаба НОА генерал Чен Ген; командующий военно-воздушными силами генерал Лю Ялоу; начальник Главного военно-морского штаба адмирал Ван Хункунь и заместитель начальника Главного политуправления Народно-освободительной армии генерал Сяо Хуа.