Горелов В. Н. Отдача в военную службу как способ очищения общества от лиц порочного поведения. Количественные оценки явления в России 1840-1850 гг.

Война в человеческом измерении: идеология, психология, повседневность, историческая память. Материалы Международной научной конференции (г. Москва, 20 марта 2020 г.). — СПб., 2021. С. 74-86.

Аннотация. Предпринята попытка выяснить, могла ли влиять на качество русской армии середины XIX в. карательная функция рекрутской системы. Индикатором выступают определенные в данной работе количественные параметры явления. Показано, что число лиц порочного поведения, поступавших в армию по мирским приговорам и приговорам судебных мест, невелико по сравнению с числом рекрут из добропорядочных крестьян, принятых в службу по высочайшим манифестам. Своеобразным препятствием на пути массового поступления в армию лиц порочного поведения являлась громоздкая система оформления, согласования и утверждения мирских приговоров.

Ключевые слова: рекруты; судебный приговор; мирской приговор.

Gorelov V. N.
CONSCRIPTION ТО MILITARY SERVICE AS A WAY TO CLEANSE SOCIETY FROM PERSONS OF DEPRAVED BEHAVIOR. QUANTITATIVE ASSESSMENTS IN RUSSIA IN 1840-1850

Abstract. The article attempts at finding out whether the punitive function of the recruitment system could influence the quality of the Russian army in the midnineteenth century according to the defined quantitative indicators. The author shows that the number of persons of depraved behavior who were recruited according to the community justice and court decisions is small in comparison with the number of recruits from respectable peasant families, who were conscripted to the service on the basis of highest manifestos. The cumbersome system of processing, approval and confirmation of the community justice decisions was an obstacle to the mass conscription of persons of depraved behavior.

Keywords: recruits, court decision, community justice decision.

[74]

Рекрутская система комплектования армии действовала в России более полутора столетий, с 1705 по 1874 г. Не являясь идеальной, она, тем не менее, сыграла положительную роль в формировании регулярной российской армии. Из поступивших в службу по рекрутским наборам были составлены полки, прославившие русское оружие в легендарных суворовских походах, стойко сражавшиеся под Бородино и Малоярославцем, оборонявшие Севастополь в 1854-1855 гг.

Однако общие результаты Крымской (Восточной) войны 1853-1856 гг. показали, что к середине XIX в. потенциал рекрутского способа комплектования армии и флота был исчерпан. Пытаясь осмыслить причины поражения России в этой войне и высказывая ряд критических замечаний, в том числе в адрес рекрутской системы, А. М. Зайончковский отмечал: «Отдача в рекруты по приговору судов, по приговору крестьянских обществ и по назначению помещиков также не служила на пользу войскам. <…> Это вливало в армию людей порочных, которые не могли способствовать возвышению нравственного уровня войск»{1}. Составители сборника «Русская военная сила» о рекрутских наборах также отзывались отрицательно и утверждали, что они приводили в армию лишь худших элементов: «бобылей, пьяниц, беглых, больных да увечных»{2}.

В. А. Александров, автор фундаментальной монографии «Сельская община в России…», напротив, полагал, что военное ведомство не возражало против сдачи порочных и штрафных крестьян в рекруты, поскольку те, кто совершал тяжкие преступления, подлежали государственному суду, а лица беспокойного поведения «в условиях воинской дисциплины не представляли особой опасности»{3}. Полковник Генерального штаба Д. Ф. Масловский в поступлении армии лиц порочного поведения находил даже положительный смысл, поскольку это уменьшало число душ, подлежащих рекрутской повинности, а в целом же при рекрутской системе комплектования «в армию, в массе, привлекались лучшие элементы населения» и доступ в армию

[75]

порочных людей «не мог капитально отразиться на боевой деятельности войск»{4}.

Как видим, диапазон оценок весьма широк, что объясняется чрезвычайной сложностью вопроса о том, какое воздействие на нравственный облик армии могли оказывать поступающие в службу лица порочного поведения. В этой связи важно, прежде всего, определить масштаб явления, то есть его количественные параметры.

В данной работе для этой цели используются «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба». Эти сборники представляют собой описание ряда российских губерний в 1840-1850 гг. Один из разделов посвящён качеству населения, которое называлось «нравственная образованность». Сюда относились данные о преступлениях и количестве преступников, приговорённых к разным видам наказаний, включая отданных в солдаты по мирским приговорам и приговорам судебных мест.

Прежде всего, выясним, какое место занимало наказание солдатской службой среди других видов наказаний.

Известно, например, что с 1847 по 1858 г. в Бессарабской области к отдаче в солдаты было приговорено 178 чел.{5} За этот же период было отправлено в арестантские роты — 822, на поселение за Кавказ — 27, на поселение в Сибирь — 155, на каторжные работы в рудники — 35, в крепости и заводы — 37, приговорено к заключению в тюрьму — 536, приговорено к другим наказаниями и денежным взысканиям — 2153, всего 3765 чел. Часть из них, в зависимости от вида наказаний, составляли женщины — их было, например, около 25% от общего числа приговорённых к поселению в Сибирь и около 3% — от приговорённых к каторжным работам. Не будет большой ошибкой предположить, что из вышеуказанных 3765 чел. около 3000 чел. — это лица мужского

[76]

пола{6}. Таким образом, в Бессарабской области за 11 лет в солдатскую службу было отдано менее 6% от общего числа мужчин, приговорённых ко всем видам наказаний. Аналогичные расчёты, выполненные для Воронежской губернии за 1855-1859 гг., показывают, что в солдаты было отдано 132 чел. из 3132, или 4,34%.

В Гродненской губернии в 1848-1857 гг. на одну тысячу виновных в преступлениях приходилось: 713 — приговорённых к разным видам наказаний, 125 — приговорённых к заключению в тюрьмах и смирительных домах, 85 — к отдаче в арестантские роты, 29 — к ссылке в Сибирь и отдалённые губернии, 19 — к отдаче в военную службу и 7 — к заключению в рабочем доме{7}.

В Калужской губернии с 1846 по 1857 г. к отдаче в солдаты было приговорено 271 чел. из 5938, что составило 4,56%. Примерно такие же соотношения справедливы для всех губерний, где приведены подобные сведения.

Сказанное позволяет утверждать, что относительно общего числа наказаний, включающих каторжные работы, арестантские роты гражданского ведомства, поселение в Сибирь, за Кавказ и в отдалённые губернии, заключение в тюрьму, в рабочий или смирительный дом наказание солдатской службой не занимало лидирующие позиции. Приговорённые к отдаче в солдаты не превышали 5-6% от общего числа лиц мужского пола, которые подвергались различным мерам исправительно-уголовного наказания.

Представленные в «Материалах для географии и статистики России…» сведения позволяют также установить в абсолютном исчислении, сколько человек наказывалось службой в армии{8}. Сводные

[77]

данные таковы: по Бессарабской области, губерниям Воронежской, Гродненской, Казанской, Калужской, Ковенской, Курлядской, Минской, Пензенской, Пермской, Черниговской и Уральскому казачьему войску за период с 1851 по 1857 г. было наказано солдатской службой около 2360 чел. (или 337 чел. средним числом в год) при 4 млн. 660 тыс. ревизских душ (по данным девятой ревизии 1851 г.){9}. При этом следует учитывать, что к службе по возрасту и состоянию здоровья могла быть способна только четвертая часть отправляющих рекрутскую повинность, то есть примерно 1 млн. 165 тыс. чел.{10}

Вместе с тем для оценки возможного влияния на армию лиц порочного поведения более важен показатель, демонстрирующий их долю в общем числе рекрутов. На примере Казанской и Ковенской губерний, для которых имеются, с одной стороны, погодные данные об отдаче в солдаты с целью наказания (с 1848 по 1855 г.), а с другой — сведения о рекрутских наборах за эти же годы, можно установить, что отданные в солдаты с целью наказания не превышали полутора процентов от числа набранных в рекруты по Высочайшим манифестам{11}.

Эти данные, кстати, примечательны также тем, что свидетельствуют об отсутствии связи между рекрутскими наборами и применением солдатчины с целью наказания: карательная функция существовала и исполнялась независимо от планов на комплектование армии и флота рядовым составом. Иными словами, даже в годы чрезвычайных рекрутских наборов, характерных для Крымской (Восточной) войны 1853-1856 гг.{12}, когда войска остро нуждались в пополнении, отдача в солдаты по судебным и мирским приговорам не стала способом решения этой проблемы.

Не имели решающего значения и мирские приговоры, порядок вынесения которых регламентировала статья 329 Устава Рекрутского

[78]

1831 г.{13} Процедура оформления, согласования и утверждения приговоров была весьма громоздкой. Она служила своеобразным препятствием на пути массового поступления в армию лиц дурного поведения, что наиболее показательно в отношении казённых крестьян, отнесённых с 1837 г. к Министерству государственных имуществ{14}. Это утверждение хорошо иллюстрирует дело жителя села Покровка Дмитрия Самофалова, представленное в Государственном архиве Республики Крым (ГАРК). Суть такова.

В марте 1842 г. Днепровский окружной начальник направил в палату госимуществ представление с приложенным мирским приговором об отдаче Самофалова в рекруты за дурное поведение. Однако принимая во внимание, что Самофалов не воспользовался «представленным ему по силе Всемилостивейшего манифеста прощением»{15}, учитывая положение его семейства, «состоящего из престарелых отца и матери, которые имеют в нем, Дмитрии, одного только работника», а также учитывая просьбу матери, ходатайствующей о прощении сына, палата не утвердила представление окружного начальника, освободила Самофалова из-под стражи и отдала на шестимесячное испытание обратно в Покровку. При этом закоренелого беглеца{16} обязали «добрым своим поведением заслужить одобрение общества», предупредив, что в противном случае приговор общества об отдаче его в рекруты «будет утверждён и никакие просьбы и ходатайства не будут уважены».

Однако вместо того, чтобы жить в Покровке, заниматься хозяйством и поддерживать родителей, Дмитрий Самофалов во время испытательного срока «без всякого письменного вида» отлучился в Херсон, где «погрузился в зазорную и распутную жизнь», совершил неоднократные неблаговидные поступки, попал в полицию, откуда сбежал,

[79]

после чего был объявлен в розыск. После поимки нарушителя поместили под караул и сообщили о нём Днепровскому окружному начальнику. Последний направил в палату новое представление с просьбой о скорейшем утверждении мирского приговора. На сей раз Таврическая палата госимуществ поддержала обращение и 10 февраля 1843 г. подготовила ходатайство на имя гражданского губернатора, в котором изложила описанную выше предысторию и испросила согласия утвердить приговор Покровского общества об отдаче Самофалова в рекруты за дурное поведение{17}.

Рассмотрев приложенный к представлению палаты подлинник мирского приговора, Таврический гражданский губернатор вскоре дал согласие на отдачу поселянина в воинскую службу, однако два месяца спустя, 6 апреля 1843 г., исправляющему должность Таврического гражданского губернатора из этой же палаты было направлено следующее уведомление: «Государственный крестьянин <…> Дмитрий Самофалов прибыл по распоряжению Палаты в город Симферополь, явился в оную, где со слезами изъявил готовность быть честным поселянином и заработками пополнить употреблённые на доставление его сюда издержки.
При отдаче находясь, Днепровский окружной начальник Райский объявил, что он надеется, что Самофалов может исправить своё поведение. Палата, имея в виду крайне бедное положение родителей Самофалова и вообще всего семейства, которое состоит из отца его Ивана 50, матери Софьи 52, сестер Марьи 17 и Мавры 13 лет, и в котором один он только работник, дала ему отсрочку на исправление поведения, предписала <…> водворить Самофалова на месте жительства, внушив ему милость начальства, которую он должен оправдать хорошим поведением и неусыпным трудолюбием, дабы мог быть в помощь своему семейству».

Далее шли повторные увещевания: «Объявить Самофалову, <…> что делаемое ныне снисхождение есть последнее, и что при первом неодобрительном об нем донесении он непременно будет отдан в ре-

[80]

круты, согласно сделанному заключению»{18}. Однако исправляющий должность губернатора наложил резолюцию, которой отказал порочному поселянину предоставить отсрочку на исправление поведения.

После утверждения на должность нового Таврического гражданского губернатора Палата госимуществ сочла необходимым вновь просить об отсрочке. О наличии такой просьбы свидетельствует сохранившийся черновик губернаторского ответа: «Изменять приговор общества, утверждённый исправляющим мою должность <…> об отдаче упомянутого человека за дурное поведение в военную службу, я почитаю себя не вправе».

Однако, скорее всего, черновик письма не воплотился в официальный ответ, поскольку палата госимуществ явно не торопилась исполнять приговор мирского общества. Осенью, 19 октября 1843 г., она направляет губернатору почти точную копию своего апрельского уведомления. На сей раз дело завершилось ответом на бланке Таврического гражданского губернатора: «Палата Государственных имуществ <…> вновь просит согласия моего на оставление на месте жительства поселянина Днепровского округа с. Покровка Дмитрия Самофалова, приговоренного к отдаче в военную службу за дурное поведение. На представление это имею честь уведомить Палату, что разнообразные действия ее по этому делу не имеют законного основания, и потому нет резона изменять однажды принятое постановление об отдаче поселянина Самофалова в рекруты за дурное поведение»{19}.

Фактически переписка, обсуждение и утверждение мирского приговора Дмитрию Самофалову длились с марта 1842 по ноябрь 1843 г., то есть более полутора лет, и столь волокитное дело не было уникальным.

Например, утверждение решения Каланчакского сельского общества об отдаче за дурное поведение в рекруты крестьянина Егора Черного потребовало более семи месяцев — с 25 ноября 1841 до 2 июля 1842 г., причём случай был вопиющий, ибо приговоров было два: один — за дурное поведение, другой — за неплатёж податей. Более того, решение сельского схода было утверждено лишь после личного

[81]

обращения к гражданскому губернатору управляющего Палатой госимуществ, чему предшествовали пять представлений, оставленных без внимания — от 22 января, 18 февраля, 24 марта, 8 и 18 мая 1842 г. Можно предположить, что и последующие запросы могли оказаться бесполезными, если бы не вмешался руководитель. Проезжая через селение Каланчак, он встретился с Егором Черным, который с ноября 1841 г. содержался под стражей и который лично обратился к начальнику с просьбой «о скорейшем разрешении его участи»{20}. Управляющий на эту просьбу откликнулся.

Итак, неповоротливый бюрократический механизм отнюдь не способствовал быстрому утверждению мирских приговоров. В целом количество приговоров сельской поземельной общины сопоставимо с количеством судебных решений. Например, в Калужской губернии с 1853 г. по 1857 г. состоялось 119 мирских приговоров, средним числом около 24 в год. За этот же период по судебным решениям было отдано в солдаты 98 чел., то есть в среднем по 20 чел. в год. В Пензенской губернии за тот же период было отдано в солдаты по приговорам судебных мест 51 чел., по приговорам обществ — 25.

Нельзя, однако, забывать, что помимо мирских приговоров существовал ещё один источник поступления в армию лиц порочного поведения — это владельческие решения. Причём, как показало изучение фамильного поместно-вотчинного архива Шереметевых, который хранится в фондах Российского государственного исторического архива (РГИА) в Санкт-Петербурге, мотивация и количественные «параметры» графских наказов отличались от мирских приговоров (несмотря на то, что базовые устремления помещика и сельского общества, направленные на очищение крестьянской общины от порочных элементов, совпадали).

Так, в приказах домового правления, составленным по графским наказам и основанным на учёте сведений из вотчинного правления, читается, в первую очередь, необходимость избавиться от крестьян неплатёжеспособных. Это влекло за собой массовую отдачу таких кре-

[82]

стьян в рекруты, вплоть до нескольких десятков человек единовременно, хотя при этом осуществлялась некая неформализованная селекция, цель которой — не допустить потери кормильцев крестьянскими семействами, имеющими многочисленных лиц женского пола и малолетних детей. Порочное поведение крестьян выступало лишь дополнительным индикатором, признаком того, что неплатёжеспособность, она же бесполезность господину, обусловлена ленью, невоздержанностью и распутством.

В 1839 г. Павловское вотчинное правление, исполняя наказ графа, представило в канцелярию домового правления список из сорока шести порочных крестьян, приговорённых добросовестными крестьянами к отдаче в рекруты. Судя по всему, главной причиной стал неисправный платёж оброка, в числе усугубляющих причин — пьянство, распутство и невоздержанность. Решение об отдаче в военную службу было принято для тридцати семи человек, девять оставлены в вотчине по разным причинам{21}.

Спустя три года, в апреле 1842 г., девять человек крестьян были отданы в рекруты за неисполнение своих обязанностей к помещику, бродяжничество и пьянство, а вотчинному правлению приказано неусыпно наблюдать за образом жизни крестьян и платежом ими оброков, и «неупустительно» доносить домовому правлению о порочных и неплательщиках с приложением семейных списков{22}. 24 августа того же 1842 г. Выхинскому вотчинному правлению было объявлено о решении его сиятельства графа Дмитрия Николаевича отдать в рекруты за неплатёж оброка по одному годному в военную службу из семи крестьянских семейств Марковской вотчины, остальным крестьянам велено было объявить на полном мирском сходе «с подписанным подтверждением», что все те, кто удерживает оброк и не вносит в срок положенных денег, будут назначены к отдаче в рекруты «как безполезные Господину и добрым крестьянам». Таким образом, за один только 1842 г. и через посредство одного лишь Выхинского вотчинного правления было предписано отдать в рекруты за различные пороки и неплатёж оброка как минимум шестнадцать крестьян.

[83]

Напротив, в мирских приговорах, вынесенных крестьянской общиной, в большинстве случаев доминируют иные мотивы: пьянство, буйство, нерадивость к дому, воровство, бродяжничество, непочтение к родителю, уклонение от исполнения своих обязанностей по отношению к обществу, иными словами то, что деформирует фундаментальные нормы обычного права. Мирские приговоры почти всегда направлены против единичных лиц, очень редко — против групп количеством не более трёх или четырёх человек.

Оценивая количественные параметры явления, необходимо учитывать, что не все отданные в солдаты за дурное поведение таковыми фактически являлись.

Например, 15 июня 1825 г. Госсовет рассматривал внесённое министром юстиции дело о возвращении в прежнее жительство Ивана Аксёнова, который, как установила уголовная палата Пермской губернии, в 1804 г. был отдан в военную службу за дурное поведение и растрату общественных денег по подложному оговору и следствию{23}. К нередким причинам наказаний А. В. Романович-Славатинский относит покушение помещиков на жён и дочерей своих крепостных. Так, тайный советник Жадовский, помещик оренбургской губернии, позволял жениться на своих крепостных, но с условием, чтобы первая ночь принадлежала барину. Одного мужа, не исполнившего это условие, он отдал в солдаты{24}. Повествуя о своей жизни, бывший крепостной крестьянин Николай Шипов вспоминает, как его отец обратился к помещику с просьбой походатайствовать об освобождении от ненавистной бурмистерской должности, на что был получен следующий ответ: «Если Шипов станет даже помышлять об увольнении, то я сделаю с ним то, чего он никогда не ожидал: его самого сошлю в Сибирь на поселение, а сына его отдам в солдаты»{25}. Случись таковое — и в армии «за учинённые свои подозрительства» оказался бы вполне добропорядочный рекрут. Белорусский дворянин Данила Гриневич находился под

[84]

следствием в Петербургской палате уголовного суда и, хотя никакого преступления за ним не было открыто, инспекторскому департаменту было предложено определить его на службу в Польский уланский полк в нижние чины «только во уважении том, чтоб он был полезен Отечеству»{26}. Подобные примеры можно продолжить.

Кроме того, вчерашний крестьянин, поступивший в войска, не оказывался безнадзорным. В течение года рекрут находился под присмотром старого солдата (дядьки), которому он должен был повиноваться и отдавать честь как ефрейтору. Дядька наблюдал за поведением своего «племяша»{27}, руководил им в приобретении необходимых для каждого солдата познаний, повторял рекрутскую школу, и весьма часто рекрут, отданный за дурную нравственность и поступивший на воспитание к добросовестному старослужащему, заметно исправлялся{28}. О положительном влиянии армии свидетельствует, в частности, следующий факт: в 1820 г. Военное министерство ходатайствовало, чтобы бывшие бродяги и беглые, после использования их в военно-рабочих крепостных ротах в течение года, не возвращались помещикам, поскольку «выучивались полезным ремёслам и дисциплинировались» (курсив мой — В. Г.){29}.

Следует также помнить, что с 1835 г. действовало «Положение об исправлении порочных людей, прежде поступления на службу в войска действующие»{30}, статья 1 которого звучала так: «Для отклонения вредного на войска влияния сообществом бродяг, преступников и вообще людей порочных, по приговорам судебных мест в военную службу отдаваемых, предполагается, прежде зачисления их на службу в войска действующие, <…>, подвергать их предварительной мере исправления». Поначалу предполагалось, что для этой цели в резервной

[85]

дивизии 3 пехотного корпуса будут выбраны два батальона. В первом батальоне бродяги и преступники смогут обучаться фронтовой службе, работать в мастерских и исполнять наряды на государственные и общественные работы. По мере исправления их можно будет переводить во второй батальон, чтобы они доказали твёрдую решимость «оставить прежние пороки и вести себя как должно добрым солдатам». Неисправимые порочные люди предназначались для отсылки в арестантские роты навсегда или на известный срок, с учётом рода и степени их пороков. Тем самым двум вышеозначенным батальонам отводилась роль барьеров, отсекающих от армии тех, кто способен был отрицательно влиять на качество вооружённой силы.
На деле же исправительных батальонов было учреждено три: в Новгороде, при резервной дивизии 1-го пехотного корпуса, под начальством командира Отдельного гренадерского корпуса, в Херсоне, при резервной дивизии 5-го пехотного корпуса, и в Нижнем Новгороде, при резервной дивизии 6-го пехотного корпуса. Кроме того, принимаемые в рекруты бродяги и преступники определялись в Архангелогородские гарнизонные и линейные батальоны, а беглых рекрутов, которые прежде поступали в армейские войска, с 1837 г. предписано было распределять в батальоны внутренней стражи и линейные{31}.

Таким образом, накануне Крымской (Восточной) войны 1853-1856 гг. количество людей, отдаваемых в армию по мирским и судебным приговорам, было относительно невелико, чему способствовала, в частности, достаточно сложная система согласования и утверждения приговоров сельских обществ. Дополнительную ограждающую роль выполняли исправительные батальоны, учреждённые в 1830 гг.

При этом количественные параметры явления, обусловленного владельческими решениями об отдаче порочных крестьян в рекруты, требуют отдельного систематического изучения поскольку, как показал анализ фамильного архива Шереметевых, они могут существенно отличаться от параметров, связанных с исполнением мирских приговоров.

[86]

Примечания:

{1} Зайончковский А. М. Восточная война 1853-1856. СПб., 2002. С. 415.

{2} Русская военная сила. Очерк развития выдающихся военных событий от начала Руси до наших дней. В 11 т. М., 1890. Т. 6. С. 104; Т. 7. С. 124.

{3} Александров В. А. Сельская община в России (XVII — начало XIX в.). М., 1976. С. 276, 277.

{4} Масловский Д. Ф. Строевая и полевая служба русских войск времён императора Петра I и императрицы Елизаветы: Историческое исследование. Изд. 2. М., 2012. С. 86; Масловский Д. Ф. Русская армия в Семилетнюю войну. Вып. 1. Поход Апраксина в Восточную Пруссию (1756-1757 гг.). М., 1886. С. 16.

{5} Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба (далее — Материалы…). Бессарабская область. Ч. 2. СПб., 1862. С. 447, 448.

{6} Например, по сводным данным для Калужской губернии на 100 преступников приходилось от 82 до 85 мужчин и, соответственно, от 18 до 15 женщин. См.: Материалы… Калужская губерния. Ч. 2. СПб., 1864. С. 105, 106.

{7} Материалы… Гродненская губерния. Ч. 2. СПб., 1863. С. 536.

{8} Материалы… Бессарабская область. Ч. 2. СПб., 1862. С. 448; Воронежская губерния. СПб., 1862. С. 303; Гродненская губерния. Ч. 2. СПб., 1863. С. 536; Калужская губерния. Ч. 2. СПб., 1864. С. 105, 138; Костромская губерния. СПб., 1861. С. 496, 497; Курляндская губерния. СПб., 1862. С. 375; Лифляндская губерния. СПб., 1864. С. 569; Минская губерния. Ч. 2. СПб., 1864. С. 473, 474; Пензенская губерния. Ч. 1. СПб., 1867. С. 362; Черниговская губерния. СПб., 1865. С. 516, 517; Пермская губерния. Ч. 2. СПб., 1864. С. 521, 522; Уральское казачье войско. Ч. 1. СПб., 1866. С. 312.

{9} Кеппен П. Девятая ревизия. Исследование о числе жителей в России в 1851 г. СПб., 1857. С. 190, 192, 196, 197, 199, 200.

{10} Такую оценку со ссылкой на отчёт Военного министерства за 1833 г. приводит капитан В. В. Щепетильников. См.: Столетие Военного министерства. 1802-1902. Главный штаб. Исторический очерк. Комплектование войск в царствование императора Николая I. Т. 4. Ч. 2. Кн. 1. Отд. 2. СПб., 1907. С. 66.

{11} Материалы… Казанская губерния. С. 199; Там же. Ковенская губерния. С. 339, 340, 558.

{12} См., например: Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX в. Военно-экономический потенциал России. Μ., 1973. С. 78-80.

{13} ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 6. Отд. 1. № 4677. С. 539-541.

{14} ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 12. Отд. 2. № 10834. С. 1041; Там же. Т. 13. Отд. 1. № 11189. С. 406-654.

{15} ГАРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 13126. Л. 2. Имеется в виду Манифест от 16 апреля 1841 г. «О всемилостивейше дарованных милостях и облегчениях по случаю бракосочетания Его Императорского Высочества, Государя Наследника, Цесаревича и Великого Князя Александра Николаевича». См.: ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 16. Отд. 1. № 14460. С. 308-313.

{16} На момент представления Днепровского окружного начальника Самофалов находился под стражей по случаю четырёх побегов из поселения.

{17} Действия Самофалова подпадали под статью 324 Устава рекрутского 1831 г., которая гласила, что общества казённых крестьян могут отдавать в рекруты в зачет будущих наборов «пойманных в бродяжничестве и возвращённых в общество полицией». См.: ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 6. Отд. 1. № 4677. С. 539.

{18} ГАРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 13126. Л. 4, 5. Документ подписан управляющим Таврической палаты государственных имуществ.

{19} Там же. Л. 10. Документ датирован 4 ноября 1843 г.

{20} ГАРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 12593. Л. 6. Осмотр казённых селений входил в обязанности управляющего Палатой госимуществ, что регламентировалось Проектом об учреждении Палаты государственных имуществ. См.: ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 13. Отд. 1. № 11189. С. 469.

{21} РГИА. Ф. 1088. Оп. 3. Д. 966. Л. 31, 31об, 32, 33, 35.

{22} РГИА. Ф. 1088. Оп. 15. Д. 178. Л. 3, 3об., 45.

{23} Архив Государственного совета. Т. 4. Царствование императора Александра I (с 1810 по 19 ноября 1825 гг.). Журналы по делам Департамента духовных и гражданских дел. СПб., 1892. Ст. 71, 72.

{24} Романович-Славатинский А. Дворянство в России. СПб., 1870. С. 314.

{25} История моей жизни. Рассказ бывшего крепостного крестьянина Н.Н. Шипова, 1802-1862 гг. //Русская старина. 1881. Т. 31. С. 148.

{26} Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 31. Оп. 3/129. Д. 8. Л. 1.

{27} Так на солдатском языке обозначался рекрут. См.: Взгляд на постепенное образование рекрута и солдата // Военный сборник. 1859. № 2. С. 504, 505.

{28} Военный энциклопедический лексикон / Под ред. М. И. Богдановича. Изд. 2. В 17 т. Т. 11. СПб., 1856. С. 187; Луганин А. Опыт истории Лейб-Гвардии Волынского полка. Ч. 1. 1817-1849. Варшава, 1884. С. 68.

{29} Столетие Военного министерства. 1802-1902. Военно-тюремные учреждения. Т. 12. Ч. 3 / Д. А. Скалон, А. В. Тавастшерна. СПб., 1911. С. 162, 163.

{30} ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 10. Отд. 1. № 7869. С. 144.

{31} РГВИА. Ф. 1019. Оп. 1. Д. 900. Л. 6, 7.