Кудрявцев Т. В. «Острова мира»: фантастическая комедия Аристофана и Пелопонесская война

Хронотоп войны: пространство и время в культурных репрезентациях социального конфликта: материалы Третьих международных научных чтений «Мир и война: культурные контексты социальной агрессии» и Научной конференции «Мир и война: море и суша» (Санкт-Петербург — Кронштадт, 21-24 октября 2007 г.) / Отв. ред. И. О Ермаченко. — М.; СПб.: ИВИ РАН, 2007. С. 35-37.

Древнегреческий театр вообще и древняя комедия в частности были важным элементом общественного бытия демократических Афин. Комедиографы безошибочно нащупывали «болевые точки» и не стеснялись в критике тех явлений внутри- и внешнеполитической афинской жизни, которые им были не по душе.

В целом ряде своих комедий, написанных им во время Пелопоннесской войны, Аристофан предлагал своим согражданам своеобразный дискурс по вопросам войны и мира. В 425 г. была поставлена его пьеса «Ахарняне». Пелопоннесская война шла тогда уже шестой год; спартанцы регулярно совершали вторжения на территорию Аттики. Главный герой пьесы — крестьянин Дикеополь («честный гражданин») — ждет открытия народного собрания на Пниксе, находясь в совсем не патриотическом умонастроении: он собирается настаивать на заключении мира и «кричать, стучать, перебивать оратора, когда о мире говорить не станет он» (39сл.).

Вбегает прорицатель Амфитей, заявляя, что боги поручили ему заключить мир со Спартой. Его выталкивают стражники, несмотря на протесты Дикеополя, тогда последний поручает Амфитею отправиться в Спарту и заключить там мир лично для него и его домочадцев. Посла, доставившего для Дикеополя мир, преследует хор ахарнян. Ахарны — самый большой аттический дем; жители этого дема, особенно пострадавшего от вторжения, рвались в бой со спартанцами, в которых видели своих злейших врагов. Дикеополь призывает хор выслушать его и произносит речь, призванную оправдать его мирную инициативу.

Если абстрагироваться от литературной основы и представить эту сцену «живьем», получается невероятная картина с точки зрения современных представлений о поведении во время войны (как в этическом, так и в правовом отношении). В современную эпоху было бы совершенно невозможно в любой стране, ведущей тяжелую войну, чтобы в переполненном зрителями театре была произнесена вложенная в уста героя речь, оправдывающая врага (и эта пьеса получила бы первую награду!). И дело тут не в большей толерантности афинского общества и не в запредельной степени развитости в нем свободы слова, как полагают некоторые исследователи{1}. В античности война еще не приобрела тотальный характер — в данное понятие я включаю здесь и интеллектуальный смысл, т. е. не стала фактором общественного сознания и даже не претендовала на то, чтобы овладеть умами всех граждан и сделать их сознание «черно-белым»: свой — чужой, наши — враги. Соответственно и понятие «патриотизм» (в современном его понимании, подразумевающем определенные нормы поведения) неприменимо по отношению к войнам, которые вели между собой греческие полисы (иное — война с варварами, например греко-персидские войны). Войну можно было при желании «отторгнуть», изъять из своего сознания — это и делало возможным существование тех «островов мира» в разгар войны, которые в пьесах Аристофана обретают виртуальную реальность.

Главный пафос речи Дикеополя: спартанцы не виноваты в тех бедах, которые обрушились на Афины (310); война возникла из-за недоразумения — из-за того, что в Мегаре пьяные афинские молодчики выкрали «уличную девку», в ответ разъяренные мегарцы утащили у Аспазии двух гетер. Афиняне принимают постановление: «Изгнать мегарцев с рынка и из гавани, мегарцев гнать и на земле и на море» (533-534). Изголодавшиеся мегаряне обратились за помощью к спартанцам — и пошло-поехало. Хор делится на две части: «за» и «против» Дикеополя. Высмеивание войны усиливается с помощью комической антитезы: веселящийся Дикеополь — появляющийся во всеоружии военачальник Ламах. Ламах требует себе султан на шлем, а Дикеополь — пернатых голубей и дроздов; Ламах — копье, Дикеополь — колбасу и т. п. Ламах отправляется в поход на войну, его оппонент — на веселый пир. В конце

[35]

прибежавший слуга сообщает, что Ламах, перепрыгивая через ров, споткнулся и ударился головой о камень. Появляется стонущий Ламах и, в сопровождении двух танцовщиц, пьяный Дикеополь, воспевающий свою личную победу — мир.

Следующая пьеса, посвященная той же проблеме, носит красноречивое название «Мир». Она была показана на Великих Дионисиях в 421 г. За полгода до этого в битве под Амфиполем пали главные «поджигатели войны»: у афинян — Клеон, у спартанцев — Брасид, так что надежда на скорый мир была как никогда сильна. Главное действующее лицо пьесы — Тригей («собиратель плодов», «виноградарь»). Откормив навозного жука привычной ему пищей до огромной величины, Тригей летит за миром на Олимп. Однако небожителей там нет: устав от распрей людских, они вверили дела земные демону войны — Раздору (Polemos) и покинули чертоги. Раздор запрятал девушку Eirēnē (Мир) в глубокую пещеру, завалив ее сверху камнями. Воспользовавшись отлучкой Раздора, Тригей бросает клич, собирая людей со всей Греции.

В «Мире» «остров мира», который в «Ахарнянах» ограничивался пространством вокруг Дикеополя (его домом с домочадцами, полем), расширяется и обретает (в перспективе) поистине панэллинские размеры. Недаром несколько раз на протяжении действа Тригей подчеркивает панэллинский характер своей миссии: он заявляет о своем намерении взлететь над «всеми эллинами» (93), созывает подмогу: «О всеэллинское племя (Panellēnes)! Друг за друга станем все, бросим гневные раздоры и кровавую вражду!» (301-302). На его призыв прибывает хор земледельцев с разных концов Греции и представители эллинских городов. Все они хватаются за канат и начинают отваливать камень от пещеры с Eirēnē. Тригей с хором земледельцев освобождает Мир вместе с ее подругами — Опорой, богиней жатвы, и Феорией, богиней празднеств, возвращается на землю и женится на Опоре.

Надежды на долгий мир (Никиев мир был заключен несколько дней спустя после представления «Мира») не оправдались. В 415 г. афиняне по инициативе Алкивиада снарядили экспедицию для покорения Сицилии. Когда Аристофан представил свою новую пьесу «Птицы» на Великих Дионисиях в 414 г., судьба экспедиции была еще не определена. Главные герои «Птиц» Писфетер и Евельпид, тяготясь ситуацией в Афинах, отправляются искать «тихое местечко». Они решают спросить совета у птиц — глядишь, им известно хорошее место, и встречаются с Удодом. Тот рекомендует им разные города, но они их отвергают. Тут Писфетера осеняет: он предлагает птицам построить город между небом и землей, т. е. между миром богов и миром людей, тогда птицы смогут властвовать над теми и другими. Поскольку дым от жертвоприношений будет идти через птичий город, боги будут обязаны платить пошлину. Удоду эта идея нравится, и он созывает птиц. Писфетер рассказывает птицам о том, что давным-давно, до того как боги поселились на Олимпе, птицы правили миром, и предлагает им потребовать от богов вернуть им власть.

Убедив птиц, Писфетер приступает к осуществлению своего замысла — средь облаков он строит город «Нефелококкигия» — «Тучекукуевск». В город прилетает Ирида с приказом от Зевса прекратить безобразия и приносить жертвы богам. Писфетер сообщает ей, что боги теперь птицы, издевается над вестницей богов и выпроваживает ее. Глашатай из мира людей сообщает о настоящем птичьем буме — все теперь подражают птицам, дают «птичьи» имена; в город скоро ринутся тысячи алчущих получить крылья. Пробирается тайком в Тучекукуевск Прометей: он предупреждает Писфетера о том, что вскоре прибудет посольство от Зевса, и советует ему потребовать в жены Басилейю, т. е. царскую власть. Действительно, появляются в качестве послов Посейдон, Геракл и Трибалл (варварский бог). Писфетер ведет переговоры очень умело. Подкупив голодного Геракла перспективой завтрака, он вносит раскол в ряды делегации. Трибалл что-то бормочет на варварском языке, и Геракл тут же заявляет, что тот тоже согласен на предложение Писфетера, и Посейдон остается в меньшинстве. Писфетер отправляется на небо, чтобы получить скипетр и Басилейю; заканчивается пьеса свадебным гимном, которым хор птиц провожает жениха и невесту.

«Птицы» — самая таинственная пьеса Аристофана. О ней много спорили исследователи; предлагались самые различные интерпретации ее содержания. Зюферн увидел в этой пьесе политическую аллегорию, связанную с сицилийской экспедицией{2}. У этой трактовки оказалось немало сторонников, причем некоторые вслед за немецким исследователем

[36]

полагали, что Аристофан насмехается над экспансионистскими афинскими планами, осуждает идею экспедиции и более широко — «империализм» афинской внешней политики{3}, или, несколько более тонко, — комедиограф издевается над афинским легковерием, склонностью к построению волшебных замков{4}. Другие же считали, что Аристофан сочувствовал данному предприятию и его главе — Алкивиаду, которого он изобразил в лице Писфетера{5}. Есть и иное мнение: «Птицы» — чистая фантазия, утопия или своеобразная волшебная сказка наподобие «Сна в летнюю ночь» Шекспира{6}; сюжет пьесы не имеет никакого отношения к сицилийской экспедиции и афинским планам завоеваний на западе{7}.

Истолкование почина Писфетера как аллегории сицилийской экспедиции, превращающее «Птицы» в подобие криптографического политического трактата, — сомнительно. Однако, и на утопическую мечту о новом и совершенном городе, в котором люди смогут жить счастливо и свободно, как птицы, комедия, на мой взгляд, не похожа — и потому, что такое «бегство от действительности» вообще не в духе Аристофана и Древней комедии, да и новый город и его глава совсем не столь совершенны. Скорее всего, Аристофан только воспользовался сказочным сюжетом для прикрытия определенной мысли{8}. И здесь, как, впрочем, и в других пьесах, комедиограф смеется над увлечением афинян войной, над их доверием к демагогам и пустобрехам и т. п.{9}

Издеваясь над авантюризмом, прожектерством сограждан и их химерическими мечтаниями о всемирном владычестве, которые в некотором смысле были психологическими предпосылками Пелопоннесской войны, Аристофан предложил им столь же авантюрную и прожектерскую альтернативу — город, который создаст новый миропорядок и будет царствовать над миром.

В 411 г. Аристофан вынес на суд афинской публики свою «Лисистрату». Уже случилась сицилийская катастрофа: Афины потеряли армию, флот; начали отпадать союзники, а Спарта заключила союз с Персией. Новая попытка Аристофана воззвать к миру была полуфарсом, полутрагедией. Лисистрата (букв. «распускающая войско» или «уничтожающая походы») составляет заговор с целью заставить мужчин прекратить войну. Для этого она призывает своих товарок со всей Эллады отказывать мужьям в выполнении супружеского долга до тех пор, пока они не перестанут воевать. Женщины содрогаются, однако, благодаря твердости и силе характера Лисистраты и поддержавшей ее спартанки Лампито, соглашаются. Они захватывают Акрополь с казной, чтобы лишить мужчин средств на войну. Воинству Лисистраты нелегко перенести добровольно наложенное на себя воздержание — то одна, то другая ее подруга норовят дезертировать под любым предлогом и вернуться к мужу. Прибывает вестник из Спарты и сообщает об аналогичной забастовке спартанок. Вскоре мужчины сдаются: они обмениваются посольствами, и по случаю заключения мира устраивается веселый пир с песнями и плясками.

«Остров мира» в «Лисистрате» не только растет вширь, у него появляется новое качество — за дело взялись женщины, и тем самым окончательно превратили его в утопию (букв. греч. «место, которого нет»), потому что не было в Элладе ничего фантастичнее, чем женщины, вершащие государственные дела и решающие вопросы войны и мира.

Итак, в пьесах Аристофана мы наблюдаем смесь фантастического мира и реальной жизни. Аристофановская фантазия, структурированная, изобретательная и мощная, соединяясь с реальностью, играя с ней, до известной степени расширяет границы последней{10}. Силой своего блестящего, острого, язвительного, зажигающего слова комедиограф создает «другой мир», «гетерокосм»{11}, наполненный элементами и проблемами «мира настоящего». Фантастическая реальность этого мира помогала переживать реальность повседневную, создавая в том числе «острова мира» в изнурительном пространстве войны.

[36]

Библиографический список

1. Варнеке Б. В. История античного театра. М.; Л., 1940.

2. Клячко Н. Б. Социально-политическая направленность комедии Аристофана «Птицы» // Аристофан: сб. ст. / под ред. Н. Ф. Дератани и др. М., 1956. С. 109-139.

3. Маринович Л. П. Гражданин на празднике Великих Дионисий и полисная идеология // Человек и общество в античном мире / отв. ред. Л. П. Маринович. М., 1998. С. 295-363.

4. Пиотровский А. Комедийный театр Аристофана // Аристофан. Комедии. М.; Л., 1934. T. I. С. 7-54.

5. Соболевский С. И. Аристофан и его время. М., 1957.

6. Фролов Э. Д. Факел Прометея. Л., 1991.

7. Ярхо В. Н. Аристофан. М., 1954.

8. Levy Е. Athènes devant le défaite de 404: Histoire d’une crise idéologique. Paris, 1976.

9. Müller K. O. Geschichte der Griechischen Litteratur. Stuttgart, 1882.

10. Murray G. Aristophanes: A Study. New York, 1933.

11. Reckford K. Aristophanes’ Old-And-New Comedy. Vol.: Sex Essays in Perspective. Chapel Hill; London, 1987.

12. Süvern J. W. Über Aristophanes Vögel. Berlin, 1827.

13. Whitman С. H. Aristophanes and the Comic Hero. Cambridge (Mass.), 1964.

[37]

Примечания:

{1} Напр.: Murray G. Aristophanes: A Study. New York, 1933. P. 31]

{2} Süvern J. W. Über Aristophanes Vögel. Berlin, 1827.

{3} Напр.: Маринович Л. П. Гражданин на празднике Великих Дионисий и полисная идеология // Человек и общество в античном мире / отв. ред. Л. П. Маринович. М., 1998. С. 359.

{4} Müller K. O. Geschichte der Griechischen Litteratur. Stuttgart, 1882. S. 48.

{5} Клячко Н. Б. Социально-политическая направленность комедии Аристофана «Птицы» // Аристофан: сб. ст. / под ред. Н. Ф. Дератани и др. М., 1956. С. 125-139.

{6} Напр.: Пиотровский А. Комедийный театр Аристофана // Аристофан. Комедии. М.; Л., 1934. T. I. С. 14; Варнеке Б. В. История античного театра. М.; Л., 1940. C. 71; Ярхо В. Н. Аристофан. М., 1954. C. 73; Levy Е. Athènes devant le défaite de 404: Histoire d’une crise idéologique. Paris, 1976. P. 125-126; Reckford K. Aristophanes’ Old-And-New Comedy. Vol.: Sex Essays in Perspective. Chapel Hill; London, 1987. P. 328, 330-342.

{7} Murray G. Op. cit. P. 156.

{8} Соболевский С. И. Аристофан и его время. М., 1957. С. 204-208; для Соболевского это прежде всего «общечеловеческая» мысль — осмеяние и осуждение в лице главного героя человеческой порочности.

{9} См.: Соболевский С. И. Указ. соч. С. 201-205; Фролов Э. Д. Факел Прометея. Л., 1991. С. 385.

{10} См.: Whitman С. H. Aristophanes and the Comic Hero. Cambridge (Mass.), 1964. P. 259-280 — Уитмэн уподобляет эту смесь фантастики с элементами реальности сюрреалистическим картинам Дали.

{11} Reckford K. Op. cit. P. 204.