Воробьева Э. А. Трансформация образа врага в Русско-японскую войну 1904-1905 годов
Война в человеческом измерении: идеология, психология, повседневность, историческая память. Материалы Международной научной конференции (г. Москва, 20 марта 2020 г.). — СПб., 2021. С. 127-136.
Аннотация. В статье рассматривается образ врага (Японии и японцев), сложившийся в целом в русском обществе, а также в Сибири и на Дальнем Востоке перед Русско-японской войной (как под влиянием пропаганды, так и в ходе непосредственных контактов с японцами), и его трансформация в ходе войны. Приводятся примеры деятельности СМИ по формированию образа врага в годы войны, а также изменение этого образа (особенно по отношению к японской армии и флоту). Анализируются причины отличий образа Японии и японцев в Сибири и на Дальнем Востоке. Раскрывается отношение к японцам как со стороны властей, так и со стороны населения Сибири и Дальнего Востока в ходе и после войны.
Ключевые слова: Русско-японская война 1904-1905, образ врага, общественное мнение, пропаганда.
Vorobeva Е. А.
THE TRANSFORMATION OF THE IMAGE OF ENEMY DURING THE JAPANESE-RUSSIAN WAR OF 1904-1905
Abstract. The article examines the image of enemy (Japan and Japanese) in Russian society as a whole, in Siberia and the Far East before the Japanese-Russian war under both the influence of propaganda and in direct contacts with Japanese. It deals with the transformation of this image in the course of war. The author provides the examples of the image of enemy created by mass media during the war and changes in it. The author analyzes the reasons of differences in such images of Japan and Japanese in Siberia and the Far and demonstrates the attitude of the authorities and the population of Siberia and the Far East towards the Japanese during and after the war.
Keywords: Japanese-Russian War of 1904-1905, image of enemy, public opinion, propaganda.
[127]
Русско-японская война стала первой из войн, в ходе которой была предпринята широкомасштабная попытка сформировать общественное мнение в нужном для верхов ключе. В частности, очень важное место было уделено идеологической обработке населения с целью создания у последнего «образа врага» по отношению к Японии и японцам. Формирование этого образа, его трансформация особенно ярко видны на примере Сибири и Дальнего Востока. Каким же был образ Японии и японцев в регионе, как он менялся в ходе Русско-японской войны 1904-1905 годов и о чем данный процесс может свидетельствовать?
Для начала отметим, что довоенный образ Японии в русском обществе не был однозначным. До середины XIX века Япония была закрытой страной, поэтому обе страны оставались друг для друга фактически «терра инкогнита». После заключения в 1855 г. Симодского трактата контакты между Японией и Россией стали стремительно расширяться. В 1858 г. было открыто русское консульство в Хакодате, а также школа и больница, что способствовало развитию дружественных связей между Россией и Японией. В этом направлении работал также отец Николай, с 1861 г. ставший настоятелем русской православной церкви при консульстве, а в 1870 г. возглавивший русскую духовную миссию. В 1867 г. между Японией и Россией была заключена конвенция для облегчения торговых сношений, в 1870 г. было открыто генеральное консульство в Токио. К концу века началась «трудовая миграция» японцев на русский Дальний Восток.
Итак, контакты между Россией и Японией стремительно расширялись. Каким же стал образ Японии в России? Одни исследователи (например, Л. В. Жукова), считают, что национальный стереотип в отношении Японии остался таким же, каким он сложился в XVII-XVIII веках (Япония как архаичная страна с курьезными обычаями и традициями, а японцы как недалекие, трусоватые и лицемерные люди){1}. В. Э. Молодяков считает, что, напротив, в XIX веке сложился образ «живописной», или «прекрасной», Японии: Япония как страна
[128]
художников и уникальной культуры, «сказочная страна самураев и гейш»{2}.
В целом, российский национальный стереотип Японии к концу XIX в. не был однозначен и содержал как представление о «сказочной чудесной стране» и вежливых, трудолюбивых, честных японцах, так и представление об отсталой Японии и варварах-японцах, трусливых, недалеких и лицемерных. На формирование обоих этих стереотипов влияла как русская литература (в частности, «Записки флота капитана Головнина о приключениях его у японцев…» и книга очерков И. А. Гончарова «Фрегат Паллада»), так и прямые контакты между японцами и русскими. На русском Дальнем Востоке, где японцы присутствовали непосредственно, на культурный стереотип накладывалось непосредственное восприятие. С одной стороны, японцев очень ценили в качестве прислуги, как добросовестных и честных работников (особенно популярны были японки в роли нянь), с другой стороны, их же воспринимали как конкурентов и скрытых шпионов{3}. С. Ричардсон приводит в своем исследовании данные о том, что на русском Дальнем Востоке к японцам относились как «к агентам враждебного государства», шпионам и т. д., в целом «русские относились к японцам во Владивостоке как к передовому отряду японских колонизаторов», и только небольшая, «более образованная часть населения» относилась к японцам лучше{4}.
По мере изменения внешнеполитической ситуации в конце XIX в. и «сползания» к войне, на культурный стереотип в отношении японцев стали активно влиять СМИ, всеми силами пытаясь создать у своего читателя образ японца как будущего врага. Формируемый образ включал представление о японцах как о жестоких, коварных, чуждых европейской цивилизации людях, но также и представление об их отсталости (японцы сравнивались с варварами, дикарями, даже обезья-
[129]
нами). О сложившемся в русском обществе представлении о японцах как чуждой, но одновременно ничтожной, отсталой расе много писала Е. С. Сенявская, ведущий исследователь проблемы общественного сознания. В частности, она отмечает, что к японцам относились как к «макакам», причем это отношение, сложившееся у «высшего общества» и самого императора Николая II, затем было подхвачено генералитетом, армией и в целом всем российским обществом{5}.
К образу «макак», активно используемому в СМИ (типичные эпитеты в отношении японцев: «желтолицые обезьяны», «макаки», «желтые пигмеи», «узкоглазые дикари» и т.д.), добавлялась также идея «желтой опасности» (стремление Японии к господству в Азии, захвату русского Дальнего Востока и т. д.). С начала XX века русские СМИ стали активно формировать именно этот стереотип, а особенно активно идея «желтой опасности» стала «разрабатываться» с началом Русско-японской войны 1904-1905 годов. Так, например, дальневосточному читателю рассказывали о целых движениях антирусской направленности, существовавших в Стране восходящего солнца еще с XVIII века и по настоящее время, а в целом доказывалось, что японская интеллигенция следует девизу: «Азия для азиатов»{6}.
Те же мотивы звучали и со страниц «Сибирской Жизни». Например, в заметке с характерным названием «К чему стремится Япония?» доказывалось, что истинная цель Японии — панмонголизм, объединение всей желтой расы под лидерством Японии{7}. В статье «Желтое возрождение» писалось, что Япония ненавидит европейскую цивилизацию, ее мечта — изгнать всех европейцев из Азии{8}. СМИ писали и о «желтой опасности», о стремлении японской расы к лидерству, мечтах о создании «империи желтолицых».
В целом среди факторов, объясняющих ненависть японцев к европейской расе и, в частности, к русским, органами печати назывались как факторы экономического порядка (стремление Японии к господству в Азии), так и идеологического (коренное противоречие между европейской и японской культурой).
[130]
Чтобы еще больше усилить создаваемое впечатление от «желтой опасности», в прессе приводились факты крайнего национализма и шовинизма японцев. Так, «Сибирская Жизнь» опубликовала в качестве характерного примера следующий японский стих: «Безбожные славяне, никто вас не жалеет. Вы были трусами в сражениях с китайцами, ваши казаки исчезнут, как снег перед восходящим солнцем. Идем в Порт-Артур, идем к Уралу, изгоним славян в московские леса, дабы повсюду знали силу нашего микадо»{9}. Приводилась также карта будущей японской империи, согласно которой Япония будет включать в себя Сибирь. Среднюю Азию, Китай, английскую Индию, Тибет, Персию, Азиатскую Турцию и Кавказ{10}.
В прессе также постоянно муссировалась тема японского шпионажа. Например. СМИ сообщали о попытке японцев взорвать док во Владивостоке{11}; утверждали, что среди японского населения на Дальнем Востоке скрывается большое число японских офицеров{12}; писали, что в Петербурге пойманы два японских шпиона и т. д.{13}
Власти Дальнего Востока еще перед войной везде видели происки японских шпионов и требовали применять к ним высшую меру. Чиновник по дипломатической части при Приамурском генерал-губернаторе писал в своей докладной, что «шпионским успехам» японцев способствует «особенно самоуверенное отношение русского населения к японцам, китайцам и корейцам как к существам низшим, исключающее всякую необходимость в какой-либо обычной осторожности в сношениях с ними»{14}.
В данном случае, видимо, сыграл свою роль культурный стереотип о японцах как «макаках», тем более что японской армии до войны в СМИ давались исключительно уничижительные оценки («японская кавалерия очень плоха», «артиллерия малоискусна», «Япония не военная страна, это просто кокетливая, улыбающаяся гейша» и т. д.). В лубках изображения японских солдат и матросов превращались уже просто в
[131]
карикатуру. Характерны были рисунки в духе: огромный казак держит за шиворот крошечного японца, собираясь его съесть; огромный русский воин, лежа на берегу, одним ударом кулака топит маленькие японские корабли; адмирал Того, в виде обезьяны, пишет фальшивые реляции и т. д. Под стать этому были и подписи под рисунками, в которых японцев называли «косоглазыми вояками», «желтыми макаками» и т. п. эпитетами.
С началом военных действий оба образа японцев (коварные и жестокие враги — ничтожный противник, «макаки») продолжали активно эксплуатироваться, побуждая у населения, с одной стороны, настроения в духе «мы японца враз побьем и вернемся по домам», с другой — приступы паники и шпиономании, вплоть да анонимных угроз японских погромов и требования немедленно убрать всех японцев{15}.
Вместе с тем, было и немалое число прошений от жителей края в связи с принятым властями решением выселить всех японцев «из местностей, объявленных на военном положении», внутрь Сибири (соответствующий приказ был подписан наместником 13 февраля 1904 г.{16}). Дальневосточники просили не высылать японку жену либо сожительницу, с которой уже прижиты дети, иногда просили также за своих домохозяек.
Интересно, что жители Сибири, к которым, собственно, и направился поток высылаемых, а затем военнопленных японцев, отнеслись к ним весьма сочувственно. В. Г. Дацышен отмечает, что сибирская общественность до и во время войны сохраняла благожелательность по отношению к японцам, как гражданским, так и военнопленным. Например, на квартирном довольствии Томского городского общественного управления с 4 мая по 29 июня находилось 26 офицеров и 182 нижних чина, с 29 июня по 4 июля — 68 офицеров и 237 нижних чинов, с 4 июля по 8 августа — 68 офицеров и 251 нижний чин, с 8 по 14 августа — 38 офицеров и 256 нижних чинов. Материалы и документы говорят о достойном обеспечении японцев всем необходимым, о хорошем к ним отношении со стороны властей и общества. «Городская Управа, несмотря на то, что Временного Положения о военнопленных Русско-японской войны еще не было обнародовано, употребила возможные сред-
[132]
ства для лучшей обстановки помещения для пленных <…> Городская Управа не только доставила для пленных кровати, но и снабдила их наволочками для тюфяков, подушками и одеялами, хотя доставление последних предметов и не было обязательно для города…»{17}. Японские военнопленные получили одеяла, постельное белье, столовую посуду (в том числе ножи, чайные ложки и блюдца). За соблюдением санитарно-гигиенических норм содержания пленных следили специально создаваемые комиссии.
Примечательно, что и до войны, и во время ее в сибирских газетах выдерживался гораздо более доброжелательный тон по отношению к Японии и японцам, чем в газетах Дальнего Востока. Например, в ведущем повременном издании региона (газета «Сибирская жизнь») приводились обширные сведения по истории Японии, географии, состоянии экономики (с цифрами роста), религии, культуре, особенностям менталитета и прочему. Подчеркивались те достижения, в которых Япония обогнала Россию, а именно: всеобщее начальное образование и доступность среднего и высшего, развитая парламентская система, развитость и доступность прессы и вообще активная гражданская жизнь японцев.
«Сибирская жизнь» также отмечала, что в повседневной жизни японцы крайне вежливы, их чистоплотность «доведена до пределов возможного», они соблюдают «похвальную умеренность» в употреблении спиртных напитков, много читают. Японцев отличает добросовестность, трудолюбие и «твердое сознание своего достоинства»{18}.
По мере развертывания боевых действий, практически во всех СМИ японская армия была признана сильным и достойным противником. Теперь на страницах газет стали писать, что японская армия хорошо вооружена и дисциплинирована, все солдаты готовы умереть за Японию. Японцы тщательно готовят все операции, соблюдая все требования современной военной науки, очень ответственны и методичны. У японцев великолепно организована разведка и сигнализация во время боя, превосходно налажена связь, отличная шпионская сеть.
[133]
Правильно организована стрельба, каждому серьезному бою предшествует артиллерийская подготовка, причем артиллерия выше всяких похвал, особенно горная. Японцы идеально применяются к местности, очень искусно устраивают засады. Вообще японский солдат образованнее русского, он четко знает своего командира, свою задачу, храбр и настойчив{19}.
И «Дальний Восток», и «Сибирская Жизнь» часто обращались к очеркам Вас. И. Немировича-Данченко, который писал о японских солдатах с искренним восхищением, особенно отмечая их героизм, ни в чем не уступавший героизму русских солдат: «Японцы в шлюпках, расстреливаемые пулеметами, умирали на наших глазах, но ни одна шлюпка не подняла сигнала сдачи»{20}; «достойный противник, и как глупы те, кто мне ставил в минус справедливость, которую я отдаю нашему врагу. Этим господам издали можно называть его макаками, япошками, давать им титулы подлых, коварных и еще не знаю какие. Но тут от командующего армии и до последнего солдата относятся к «макакам» и «япошкам» с истинным уважением. Нет чести в борьбе с какою-то азиатскою дрянью, и великая слава победить врага могучего, искусного, достойного нашей старой, боевой армии, нашего героя и мученика солдата»{21}.
Тем не менее, различия в изображении японцев прессой Сибири и прессой Дальнего Востока сохранялись. Скажем, харакири подавались газетой «Сибирская Жизнь» как одно из проявлений достоинства (плен — это позор, а позор для японцев хуже смерти), а «Дальний Восток» писал, что харакири — это признак слабости, неспособности противостоять препятствиям, отсутствия выдержки.
Е. С. Сенявская пишет в своем исследовании, что Русско-японская война породила двойственность в восприятии японцев, когда восхищение противником мешалось с презрением к нему же, а победу Японии над Россией объясняли «приступом бешенства»: «Эта двойственность восприятия весьма характерна для европейца, столкнувшегося с загадочными традициями и чуждым менталитетом Востока: здесь
[134]
невольное восхищение утонченной древней культурой, и страх перед непредсказуемостью «дикарей», и стыд за поражение своей “цивилизованной” страны, которое она потерпела от “варваров”»{22}. В. А. Холодов отмечает, что по ходу войны в русской армии стали восхищаться мужеством японцев и их профессиональным качествам, зато отношение к продолжению военных действий стало близко к паническому, и, например, падение Порт-Артура вызвало у солдат не скорбь, а радость, что «так или иначе вся эта грязная история кончилась»{23}.
Двойственность в восприятии японцев заметна и на страницах газет. С одной стороны — герои, с другой — «холодные, отвратительные палачи», добивающие русских раненых. Но в то же время при сравнении сибирского издания (газеты «Сибирская Жизнь») и дальневосточного издания (газеты «Дальний Восток») становится заметно, что если первая тяготела к оценке «плюс» (попытка понять противника, увидеть в нем человека), то вторая — к оценке «минус» (японцы больше рисовались как варвары, дикари, азиаты). Полагаю, это было вызвано тем, что для русского Дальнего Востока японцы представляли непосредственную угрозу (военные действия коснулись Владивостока, Сахалина, Камчатки). Были и опасения, что Япония потребует себе часть русских дальневосточных территорий.
Тема «желтой опасности» продолжала подниматься властями Дальнего Востока и после окончания войны. Но как власти ни старались, отношение к японцам (даже на Дальнем Востоке) не было однозначно негативным. Во многих случаях оно было доброжелательным, особенно на «окраинах» (северные уезды Приморской области, побережье Охотского моря, Камчатка). В рапортах официальных лиц отмечалось, что «местное население» (и инородческое, и русское) поддерживает японцев, японских браконьеров скрывают от русских сторожевых судов, японцы незаконно остаются на зимовку, а их прячут и так далее. Назывались и причины столь радушного отношения к «потенциальным врагам» — от снабжения местного населения дешевыми и(или) дефицитными товарами до взяток.
[135]
В целом, до, в начале и после Русско-японской войны власть пыталась сформировать в обществе негативный образ Японии и японцев, представить их в виде врагов. Соответствующая идеологическая обработка населения велась через СМИ и лубочную литературу. Формируемый образ содержал в себе представление о Японии как о чуждой цивилизации; идею «желтой опасности»; идею «варварства» японцев, их «природного коварства» и т. д. Данный образ нередко вступал в противоречие с тем, какими представлялись японцы русским при непосредственном контакте. В начале Русско-японской войны изображение Японии и японцев как врагов достигло своего пика.
В ходе Русско-японской войны образ Японии и японцев существенно изменился. Произошла полная переоценка японской армии и флота (за ними признали высокие качества, сформировалось уважение к японцам как противнику и т. д.). В целом японскую цивилизацию перестали рисовать как «варварскую». Представление о «желтой опасности» продолжало муссироваться властью и после войны (особенно на Дальнем Востоке), но ответ населения региона был неоднозначен.
[136]
Примечания:
{1} Жукова Л. В. Восприятие Японии в России накануне Русско-японской войны // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Сб. ст. Вып. 2. М., 2002. С. 343-346.
{2} Молодяков В. Э. Япония в русском сознании и русской культуре конца XIX — начала XX века // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Сб. ст. Вып. 2. М., 2002. С. 325-340.
{3} Зайцев Д. М. Японцы во Владивостоке накануне Русско-японской войны // Россия и АТР. 2002. № 2. С. 125-129.
{4} Ричардсон С. О Японии и японцах. Общественное мнение жителей Дальнего Востока в период Русско-японской войны 1904-1905 гг. // Россия и АТР. 2002. № 2. С. 56-60.
{5} Сенявская Е. С. Противники России в войнах XX века: Эволюция образа врага в сознании армии и общества. М., 2006.
{6} Дальний Восток. 1904. № 157 (17 июля).
{7} Сибирская Жизнь. 1904. № 28 (5 февраля).
{8} Сибирская Жизнь. 1904. № 34 (14 февраля).
{9} Сибирская Жизнь. 1904. № 61 (17 марта).
{10} Там же.
{11} Сибирская Жизнь. 1904. № 30 (10 февраля).
{12} Сибирская Жизнь. 1904. № 56 (11 марта).
{13} Сибирская Жизнь. 1904. № 197 (10 сентября).
{14} РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 1. Д. 516. Л. 36-37.
{15} РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 1. Д. 431. Л. 24.
{16} РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 1. Д. 431. Л. 57.
{17} Дацышен В. Г. Депортированные и военнопленные японцы в Сибири в 1904-1905 гг. // Ежегодник Япония . 2007. С. 246-247.
{18} Сибирская Жизнь. 1904. № 2, 20, 26, приложение к № 59 (3, 25 января, 1 февраля, 14 марта).
{19} Дальний Восток. 1904. № 211 (23 сентября); Сибирская Жизнь. 1904. № 129, 142, 157, 159, 172 (17 июня, 3, 21, 24 июля, 10 августа).
{20} Сибирская Жизнь. 1904. № 93 (1 мая).
{21} Дальний Восток. 1904. № 197 (4 сентября).
{22} Сенявская Е. С. Противники России в войнах XX века. С. 34.
{23} Холодов В. А. Русско-японская война 1904-1905 гг. в восприятии солдат и матросов // Ученые записки Орловского государственного университета. 2014. № 1. С. 32-36.
