Жилин А. П. Политико-нравственное состояние русской армии летом 1917 года и позиция верховного командования (по материалам РГВИА)

Голоса истории. Материалы по истории Первой мировой войны. Сб. науч. трудов. Вып. 24. Кн. 3. — М.: Государственный центральный музей современной истории России, 1999. С. 265-275.

См. также другие публикации автора, размещенные на сайте:
    Жилин А. П. Из истории подготовки наступления русской армии летом 1917 года // История СССР. 1974. № 6. С. 163-169.
    Жилин А. П. К вопросу о морально-политическом состоянии русской армии в 1917 г. // Первая мировая война: дискуссионные проблемы истории. — М.: Наука, 1994. С. 153-165.

В истории Первой мировой войны есть еще немало неизученных и малоизвестных тем. К их числу относится и исследование тех глубинных процессов, которые происходили в русской армии в ходе подготовки и проведения летнего наступления 1917 г. Их анализ позволяет полнее и глубже понять политический кризис, возникший в России в октябре 1917 г. Исторически сложилось так, что события на фронте и, особенно, последнее крупное наступление русской армии на Восточном фронте, осуществленного летом 1917 г., оказались тесно переплетены с революционными событиями. Летнее наступление русской армии 1917 г., став одним из переломных этапов революции в России, оказало значительное влияние на весь дальнейший ход событий в стране.

В годы войны армия решала не только сугубо военные задачи, но играла подчас решающую роль в сложной и противоречивой обстановке. Именно от того, на чьей стороне окажутся солдатские массы, за кем пойдет многомиллионная армия в значительной степени зависела судьба революции и в конечном счете самой России. Русская армия стала ареной острых политических столкновений различных классов и партий. Существенными факторами, влиявшими в определенной степени на исход этой борьбы за армию были настроения, моральный дух самих солдатских масс. В настоящей публикации приводится ряд архивных документов, наиболее ярко характеризующих моральное состояние русской армии летом 1917 года и политику верховного командования, направленную на сохранение своей власти над ней.

В основном в настроениях солдат на фронте преобладало стремление к миру, к скорейшему окончанию длительной и кровопролитной

[265]

войны. Пожалуй, впервые за годы Первой мировой войны верховное командование русской армии столкнулось с таким явлением как массовые отказы солдат продолжать войну. Затяжной характер войны способствовал надлому психики солдатских масс на фронте. Огромные потери, неудачные боевые операции, недостаток в вооружении привели к небывалому по масштабам росту антивоенных выступлений в армии. Стремление солдат к скорейшему окончанию войны находило свое выражение в разных формах.

В фондах Российского государственного военноисторического архива (РГВИА) хранятся многочисленные донесения, доклады, рапорты поступавшие в Ставку, в которых отмечались массовые выступления солдат против продолжения войны, случаи дезертирства, братания с противником, отказы выполнять приказы командиров и т. д. Так, верховный главнокомандующий генерал М. В. Алексеев в своем письме на имя военного министра А. И. Гучкова от 28 апреля писал: «Мы сделаем все от нас зависящее и для нас возможное, чтобы выполнить наступление». Однако в заключении он вынужден был признать, что «общее состояние солдатской массы может разбить нашу волю и искренние желания»{1}. Анализируя сводки сведений, регулярно составляемые в армейских, корпусных, дивизионных штабах о настроениях в солдатских массах, можно сказать, что антивоенные настроения охватили все фронты русской армии. Особенно широкий размах они приобрели на Северном фронте. Расположенный ближе других к центру политической борьбы — Петрограду, этот фронт находился под огромным влиянием большевиков.

Генерал В. Н. Клембовский, главнокомандующий Северным фронтом, информируя Ставку о моральном состоянии вверенных ему войск накануне перехода их в наступление, отмечал, что настроение на фронте «очень скверное и благодаря агитации, идущей с тыла и главным образом из Петрограда. Многие части отказываются занимать позиции и категорически высказываются против наступления. Во многих частях настроение крайне

[266]

возбужденное, а в некоторых полках открыто заявляют, что для них кроме Ленина, нет других авторитетов»{1а}.

Аналогичные настроения царили и в войсках Западного фронта. Командующий 10-й армией генерал Н. М. Киселевский в строго секретном письме от 14 июня на имя главнокомандующего Западным фронтом А. И. Деникина докладывал: «В настоящее время главной данной, от которой зависит успех или неудача предстоящего наступления, является настроение войск. При посещении моей армии Вы сами изволили видеть некоторые части, о боевой пригодности которых говорить вовсе не приходится; из подробных ежедневных донесений Вам известно, насколько настроение войск, предназначенных для атаки, заставляет сомневаться не только в том, пойдут ли они в атаку, но даже выполнят ли приказ о занятии исходного положения. Есть, правда, части, особенно в 38 корпусе, внушающие, по-видимому, доверие; однако, настроение войск так переменчиво, что нельзя быть уверенным в завтрашнем дне.

В последнее время я получил неутешительные сведения о состоянии войск, предназначенных в мой армейский резерв; так, начальник 81-й пехотной дивизии доложил, что известие о движении дивизии на север с целью принять участие в общем наступлении было встречено очень тревожно и настроение дивизии внушает опасение; а командир 10-го корпуса определенно доложил, что 169-я дивизия как боевая единица не существует. Таким образом, если бы при неудаче войск ударных корпусов мне пришлось ввести в бой мои резервы, то надежных войск, влитием которых можно было бы исправить положение, у меня не оказалось бы совершенно»{2}.

Оценивая морально-политическое состояние войск в целом, командующий вынужден был констатировать: «…В настоящую минуту вероятность успеха или, вернее, вероятность того, состоится ли атака, можно определить только так: «авось пойдут». Сознавая весь ужас такого признания, я принужден идти дальше: какова же ценность таких войск, на которые можно рассчитывать не потому, что, сознавая свой долг перед Родиной, они пойдут в бой, слепо веря

[267]

своим вождям, или хоть просто по привычке повиноваться, а только потому, что может быть («авось») в решительную минуту у них появится желание атаковать? Командиры и офицеры, в большинстве исполнят свой долг и пойдут в бой даже и без солдат, если этого от них потребуют; но каково будет их нравственное состояние, каков их личный порыв, если в них не будет уверенности, что солдаты пойдут за ними? А для такой уверенности у них в большей части полков пока еще нет данных. Какого повиновения в бою можно ожидать от войск, познавших сладость безнаказанного грубого неповиновения, которые за неделю до боя не желали исполнить и не исполнили простого приказания перейти из одной деревни в другую, от солдат, которые за неделю перед тем заставляли офицеров удаляться с митингов только потому, что они дерзали говорить о необходимости наступления, и удалявшихся провожали площадною бранью и угрозой штыками? А между тем успех так настоятельно необходим не только в общих интересах, но и для самой армии. Только успех может возродить армию, восстановить доверие к вождям, веру в великое значение наступления и вернуть армии ее былую мощь. Наоборот, неудача окончательно подорвет веру в вождей, дискредитирует наступление, будет причиной дальнейшего развала армии и, очень вероятно, закончится насилиями над офицерами и командирами, которым будут поставлены в вину все неудачи. Я верю в грядущее возрождение армии; быть может, это возрождение будет достигнуто не теми путями, по которым мы принуждены идти теперь, но я не мыслю Великой России, созидающей свое бытие на новых началах, без мощной армии, способной обеспечить эту свободную творческую работу. Но я обязан сказать Вам: армия еще тяжко больна, быть может, она уже поправляется, но еще далеко не окрепла настолько, чтобы исполнить тот великий подвиг, быть может последний, которого требует от нее Родина».

В заключении своего послания генерал Киселевский задавался вопросом, что «если успех или неудача этой операции могут отозваться на дальнейших судьбах России, то позволительно ли ее предпринимать, зная, что успех ее в такой большой степени

[268]

зависит от того «авось», размер которого не поддается никакому учету?»{3}.

Аналогичные настроения в разной степени существовали в войсках Юго-Западного и Румынского фронтов. Так, например, главнокомандующий Юго-Западным фронтом в своей телеграмме начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу А. С. Лукомскому, вынужден был указать на полное разложение войск{4}. Все эти многочисленные факты «саботажа» войны со стороны солдатских масс, поступавшие в Ставку, вызывали у верховного командования естественное беспокойство и опасения не только за успешный исход планируемого наступления, но за возможность дальнейшего активного участия России в войне. Генералы обоснованно связывали успех или провал наступления главным образом с моральным состоянием, с нравственным «оздоровлением» войск, полагая, что начало развала армии будет знаменовать конец борьбы с неприятелем.

Именно антивоенные настроения солдат играли решающую роль в подготовке войск к наступлению. Прежде всего это касалось определения срока его начала. Из-за массовых отказов целых частей продолжать войну окончательная дата перехода в наступление неоднократно переносилась в надежде на улучшение нравственного состояния войск{5}. Чтобы укрепить моральный дух армии Ставкой были предприняты различные меры.

Стремление высшего командования восстановить в армии старые порядки выражены в телеграмме генерала М. В. Алексеева от 21 мая военному министру и главе Временного правительства. Для спасения армии Алексеев считал необходимым: немедленно восстановить военно-полевые суды; приводить приговоры суда в исполнение без всяких смягчений; расформировать ненадежные части, отказавшиеся исполнять боевые распоряжения; вернуть начальникам дисциплинарную власть. «Только при такой постановке вопроса, — подчеркивал М. В. Алексеев, — возможно водворение в армии порядка и возвращение утраченной дисциплины. Увещевая, воззвания действовать на массу не могут. Нужны власть, сила, принуждение, страх наказания. Без этого армия

[269]

существовать при своем данном составе не может. Считаю своим священным долгом сказать об этом честно и настойчиво. Развал внутренний достиг крайних пределов, дальше идти некуда. Войско стало грозным не врагу, а Отечеству»{6}.

Однако ни уговоры, ни агитация проводимые в войсках в пользу наступления, ни применение репрессивных мер не принесли желаемых результатов. Тем не менее, несмотря на неустойчивые настроения, превалирующие в армии, верховное командование, учитывая крайнюю необходимость активизации военных действий на Восточном фронте для достижения внутри- и внешнеполитических целей, отдало приказ о переходе войск в наступление. 16 июня первыми в наступление перешли армии Юго-Западного фронта. Но после некоторого тактического успеха оно захлебнулось. Искусственно созданный наступательный порыв солдатских масс сменился осознанием бессмысленности наступления. Генерал А. С. Лукомский в своем секретном описании наступательных боев русской армии вынужден был признать, что после первого успеха «сказалась нравственная неустойчивость частей, утративших дисциплину и привычку повиновения начальникам. На фронте 7-ой армии, где пришлось встретить главным образом германцев, части немедленно от одного только артиллерийского огня и при первых попытках противника произвести контратаки, отошли почти на всем фронте в исходное положение. На фронте 11-й армии многие части проявили большую доблесть, овладели позициями противника, но развить успех не могли, так как атаковавшие части быстро выдыхались и обнаруживали полную негодность к продолжению операции»{7}.

В период летнего наступления увеличились случаи дезертирства. Солдаты многих частей поодиночке, группами, целыми ротами самовольно покидали передовую и уходили в тыл, поскольку считали, что наступательная задача ими выполнена. Приказы командования, касавшиеся перегруппировки войск и подготовки новых наступательных действий, обсуждались на митингах и чаще всего не выполнялись. Оценивая ход военных действий, начальник штаба Западного фронта генерал Марков в

[270]

донесении в Ставку писал: «…Первоначальный успех 1-го Сибирского и 38-го корпусов является результатом отличной артиллерийской подготовки. Дальнейшее развитие успеха 1-го Сибирского корпуса задержано вследствие стояния на месте частей 20-го корпуса и отхода в свои основные окопы почти всех частей 38-го корпуса. Главная причина отхода — малый подъем духа войск… Ряды бойцов быстро редеют не только от огня, но и от разбегающихся…»{8}. В некоторых частях недовольство солдат было настолько велико, что дело доходило до убийства офицеров, требовавших беспрекословного подчинения и продолжения наступления. Так, в 11-й армии 2 июля был убит командир 22-го гренадерского Суворовского полка подполковник Рыков за то, что призывал солдат занять позиции{9}.

В этих условиях верховное командование, Временное правительство перешли к применению самых жестоких карательных мер, к грубым и откровенным методам политической борьбы. 23 июня военный и морской министр А. Ф. Керенский издал приказ, в котором, в частности, говорилось: «Я решительно требую от армии и флота неуклонного исполнения своего долга до конца. Призываю все боевые распоряжения исполнять немедленно и беспрекословно. Противодействие или уклонение от исполнения приказов и распоряжений должны пресекаться начальниками со всей силой данной им власти. Пусть каждый полнит, что неисполнение боевых приказов, а также бездействие власти одинаково являются предательством Родины и революции, а потому немедленно будут караться со всей строгостью существующих законов»{10}. Генерал Л. Г. Корнилов, принявший 7 июля командование Юго-Западным фронтом, направил на следующий же день в адрес верховного главнокомандующего и Временного правительства телеграмму следующего содержания: «Принял фронт в исключительно тяжелых условиях прорыва противником обусловленного разложением и развалом, вызванных в армиях падением дисциплины, следствием чего явились самовольные уходы полков с позиций, отказ в немедленном оказании поддержки… Нахожу безусловно необходимым обращение Временного Правительства и Совета к

[271]

войскам с вполне откровенным и прямым заявлением о применении исключительных мер вплоть до введения смертной казни на театре военных действий, иначе вся ответственность падет на тех, которые словами думают править на тех полях, где царит смерть и позор предательства, малодушие и себялюбие»{11}. Верховный главнокомандующий генерал А. А. Брусилов поддержал эти требования главнокомандующего Юго-Западным фронтом. В своей телеграмме на имя министра-председателя правительства он писал: «Всемерно поддерживаю генерала Корнилова и для спасения России и свободы считаю безусловно необходимым немедленное проведение в жизнь мер просимых генералом Корниловым»{12}. 8 июля военный и морской министр Керенский одобрил предлагаемые меры усмирения войск. В его приказе за № 459 по армии и флоту говорилось: «Приказываю восстановить в войсках дисциплину, проявляя революционную власть в полной мере, не останавливаясь при спасении армии перед применением вооруженной силы… Всех виновных в призыве во время войны офицеров и солдат и прочих воинских чинов к исполнению законов и распоряжений военной власти предавать суду и наказывать, как за государственную измену»{13}. Все меры, предлагаемые верховным командованием, Ставкой по восстановлению дисциплины были немедленно приняты к исполнению командованием всех фронтов. Наиболее революционизированные полки разоружались и расформировывались, для чего нередко использовались артиллерия и конница{14}.

В самые тяжелые дни боев на Юго-Западном фронте, его главнокомандующий генерал Корнилов отдал приказ, в котором говорилось: «Самовольный отход частей с позиции считаю равносильным с изменой и предательством. Поэтому категорически требую, чтобы все строевые начальники в таких случаях не колеблясь применяли против изменников огонь пулеметов и артиллерии. Всю ответственность за жертвы принимаю на себя, бездействие же и колебания со стороны начальников буду считать неисполнением их служебного долга и буду таковых немедленно отрешать от командования и предавать суду»{15}. Сам Корнилов

[272]

одним из первых подал пример беспощадной расправы над самовольно оставляющими фронт солдатами. Так, получив сообщение о том, что около 700 солдат покинули боевые позиции и пытались захватить поезд для дальнейшего следования в тыл, он отдал приказ выслать на встречу солдат полк конницы с конной батареей и предъявить им требования немедленно вернуться на позиции без всяких условий. «Если требование не будет исполнено, — указывалось в приказе, — то применить силу не стесняясь пустить в дело пулеметы и артиллерию. Зачинщиков арестовать»{16}. 9 июля согласно приказу Корнилова без суда было расстреляно 14 солдат{17}.

Однако все эти меры, направленные на восстановление палочной дисциплины и слепое подчинение солдат командованию не всегда приносили ожидаемых результатов. Русская армия продолжала отступать. Отход войск прекратился лишь к середине июля на рубеже, который располагался значительно восточнее той линии, которую они занимали до начала летнего наступления.

11 июля генерал Корнилов направил в правительство ультимативное послание, в котором говорилось: «Армия обезумевших, темных людей, не ограждавшихся властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которые даже нельзя назвать полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования. Это бедствие может быть прекращено и этот стыд будет смыт или революционным правительством, или, если оно не сумеет этого сделать, то неизбежным ходом истории будут выдвинуты другие люди, которые, сняв бесчестие, вместе с тем уничтожат завоевания революции и потому тоже не смогут дать счастья стране. Выбора нет: революционная власть должна стать на путь определенный и твердый. Лишь в этом спасение Родины и свободы… Необходимо немедленно как меры временной исключительной, вызванной безвыходностью создавшегося военного положения введения смертной казни и учреждения полевых судов на театре военных действий… Сообщаю Вам, стоящим у кормила власти, что родина действительно накануне безвозвратной гибели, что время слов,

[273]

увещаний и пожеланий прошло, что необходима непоколебимая государственно-революционная власть… Я заявляю, что, если правительство не утвердит предлагаемых мною мер и тем лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее по действительному ее назначению защиты Родины и свободы, то, я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя полномочия главнокомандующего»{18}.

Морально-политическое состояние армии, позиция верховного командования и меры, предлагаемые им по «оздоровлению» армии привели к ужесточению военной политики Временного правительства. 9 июля главнокомандующим фронтами был разослан приказ о применении оружия за революционную агитацию. 10 июля последовал приказ о запрещении митингов и собраний в воинских частях. 12 июля вышло постановление о восстановлении смертной казни на фронте. Этим же приказом предписывалось создание военных судов{19}.

Таким образом, летом 1917 г. Верховное командование, правительственные партии взяли курс на установление в стране открытой военной диктатуры. В то же время политика устрашения, репрессии не могли не сказаться на трансформации политической ориентации солдатских масс, на их отношение к той или иной политической партии. В определенной степени именно реакционная политика в отношении солдатских масс, проводимая генералитетом, Временным правительством, привела к тому, что накануне Октября 1917 г. армия была наполовину большевистской. Она стала одной из главных и действенных сил в борьбе партии большевиков за государственную власть в стране.

Примечания:

{1} РГВИА, ф. 2003, оп. 1, д. 530, л. 26 об.

{1а} РГВИА, ф. 366, оп. 1, д. 106, л. 67. Телеграмма Верховного главнокомандующего А. А. Брусилова министру-председателю Временного правительства от 23 июня 1917 г.

{2} РГВИА, ф. 55, оп. 5, д. 1, л. 12 об. Копия письма командарма 10-й армии Главкозапу от 14 июня № 6116.

[274]

{3} Там же, лл. 13-14.

{4} Там же, л. 20.

{5} Там же, ф. 2003, оп. 1, д. 530, л. 14. Телеграмма Верховного главнокомандующего М. В. Алексеева главнокомандующим фронтами от 26 апреля 1917 г. № 3266.

{6} Там же, ф. 366, оп. 1, д. 17, л. 32-32 об. Шифрованная телеграмма генерала М.В.Алексеева военному министру от 21 мая 1917 г.

{7} Там же, ф. 55, оп. 5, д. 1, л. 16 об.

{8} Там же, ф. 2003, оп. 1, д. 306, л. 104-105.

{9} Там же, ф. 366, оп. 2, д. 17, л. 126. Секретная телеграмма генерал-квартирмейстера Ставки военному министру от 3 июля 1917 г.

{10} Там же, ф. 2031, оп. 1, д. 1239, л. 2. Копия телеграммы военмина.

{11} Там же, ф. 2067, оп. 1, д. 173, л. 338.

{12} Там же, ф. 2067, оп. 1, д. 172, л. 112.

{13} Там же, ф. 2048, оп. 1, д. 25, л. 800 об. Приказ армии и флоту.

{14} Там же, ф. 2067, оп. 1, д. 3805, л. 41.

{15} Там же, л. 44. Приказ генерала Л.Г.Корнилова командующим армиями.

{16} Там же, л. 12-13.

{17} Там же, ф. 2067, оп. 1, д. 173, л. 560.

{18} Там же, лл. 542-543. Срочная, секретная телеграмма главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Корнилова министру-председателю.

{19} Там же, ф. 366, оп. 1, д. 73, л. 156.

[275]