Кононова М. М. Русские дипломаты в эмиграции и проблема территориальной целостности России (1917-1940 гг.)

Европейские сравнительно-исторические исследования. Вып. 2: География и политика / Ин-т всеобщ. истории РАН; [отв. ред. А. А. Улунян]. — М.: Наука, 2006. С. 167-184.

Отношение российских дипломатов, оказавшихся после Октября 1917 г. в эмиграции, к проблеме территориальной целостности бывшей Российской империи до сих пор не становилось предметом специального исторического исследования. В данной статье представлен первый опыт анализа политической позиции дипломатов в отношении единства России.

В 1930 г., спустя 13 лет после революционных событий в России, бывший русский посол во Франции В. А. Маклаков в переписке с бывшим коллегой в США Б. А. Бахметевым подвел своеобразный итог собственным размышлениям о судьбе России. В историческом развитии отечества Маклаков выделил два объективных и несомненных факта: 1) Россия была чудовищной по своей громаде страной и 2) при этом политически совершенно не развитой. В подобных условиях, по его мнению, страна могла сохранять свое единство только деспотической властью. «Всякая страна держится либо внутренним сцеплением ее частей, теми социальными, экономическими и культурными связями, которые ее объединяют и делают органическим целым, либо внешней силой, т. е. властью. …Россия шла второй дорогой, и громадность ее территории не соответствовала культурности и политической связанности ее населения. Это просто факт, который нужно взять как исходную точку всего дальнейшего»{1}.

Как верно отмечал Маклаков, Россия не одна была в таком положении: в древности также существовали огромные территории, объединенные извне сильной властью, и все подобные громадные государства пережили одно и то же явление: «По мере того, как под этой властью, в былое время почти всегда теократической, население размножалось, зрело культурно, всегда оказывались некоторые верхушки этого населения, которые с деспотической властью не мирились». С другой стороны, и сама деспотическая власть не могла вовремя уступать этой верхушке, начинала с ней борьбу, в ходе которой отвлекалась от своих первоначальных задач. И тогда наступал момент, когда власть оказывалась недостаточно сильной, чтобы сохранять единство страны, а

[167]

население страны недостаточно политически зрелым и солидарным, чтобы сохранять свое единство без деспотической власти, и громадные государства разлагались на свои составные части{2}.

По мнению Маклакова, Россия должна была идти именно таким путем. Деспотическая, т. е. самодержавная власть в ней была совершенно необходима для ее единства: «Без нее единство бы не создалось, ибо одной географией русского единства объяснить нельзя». Но в то же время в силу объективных причин власть должна была идти на уступки социальным верхушкам, привлекать их к управлению страной и таким образом включать страну в эволюционный процесс.

Февральская революция 1917 г. ретроспективно была оценена Маклаковым как безумный шаг со стороны русской общественности именно потому, что она не поняла необходимости бережного отношения к монархическому принципу во имя единства России. «И результатом этого начались сейчас же сепаратистские тенденции у всех инородцев», — заключал он. По словам Маклакова, может быть, трогательна, но во всяком случае нелепа, вера лидера партии кадетов Ф. И. Родичева, который не раз излагал на съездах своей партии, будто в свободной России инородцы ни за что не захотят отделения. «Мелкое националистическое самолюбие и желание независимости — чувство более простое и элементарное, и потому более всех доступное, чем сознание выгоды великодержавия. Всем хотелось быть лучше первым в Ревеле, чем вторым в Петербурге. Страна еще не дозрела и не могла дозреть до того, чтобы на чаше весов великодержавные мотивы были сильнее сепаратизма, потому что с [1]917 г. Россия шла не только к автономиям или децентрализации, но и гораздо более опасному для нее столкновению со всеми окраинами. Объективно теперь рассуждая, было трудно представить себе, что Россия могла сохранить свое единство … распад великой России в то время был делом времени», — на удивление прозорливо подытожил Маклаков{3}.

Но к этому итогу он пришел спустя много лет после Февраля 1917 г. А в период торжества либеральной демократии о распаде России никто и не думал. Поэтому отделение российских окраин в результате Октября 1917 г. оказалось для общественности серьезным потрясением.

Октябрьская революция 1917 г. повлекла за собой не только разрушение всего государственного аппарата, но и колоссальную географическую метаморфозу — территориальный распад бывшей Российской империи. Лозунг большевиков о немедленном и полном самоопределении всех населяющих Россию национальностей вплоть до их полного отделения от российского государства выступил в качестве катализатора сепаратистских тенденций на

[168]

национальных окраинах. Правда, как точно заметил современник революции историк В. А. Мякотин, расчленение России в конце концов было достигнуто не столько центробежными стремлениями, создавшимися в отдельных областях, сколько внешней силой, силой германского оружия: по Брест-Литовскому мирному договору от России был отрезан целый ряд стратегически важных областей{4}.

Фактическое расчленение России вызвало массовый протест среди политической общественности и боевого офицерства, ускорило генезис белого движения и привело к кровопролитной Гражданской войне. Один из лидеров белого движения А. И. Деникин вспоминал, что завершение в столь чудовищных формах длительного процесса разрушения армии, страны и ее международного значения как будто разбудило, наконец, сознание верхних слоев русского народа. «Чрезвычайно единодушно вся русская общественность, весь пестрый конгломерат политических партий, вся печать, кроме официальных советских органов, отнеслись с глубоким негодованием к этому явному предательству интересов России. …Как бы ни были разнообразны внешние обоснования этого широкого протеста, в основе его более или менее явно, более или менее ярко выступало национальное чувство. Конечно — только в верхних слоях. …Национальное чувство укрепило идеологию противобольшевистского движения, дало ему новый стимул, значительно расширило базу борющихся сил и объединило большинство их в основной, по крайней мере, цели»{5}.

Отказавшиеся сотрудничать с большевиками российские дореволюционные дипломаты стали одними из инициаторов антибольшевистского движения за рубежом и активными защитниками единой и целостной России. В начале января 1918 г. посланник Временного правительства в Испании М. А. Стахович передал местному правительству протест от имени посольства по поводу заключения Брест-Литовского договора. По почину М. А. Стаховича В. А. Маклаков поступил аналогичным образом и передал русским дипломатическим представителям текст протеста{6}.

Дипломаты считали своим долгом противостоять отделению от России ее частей. В частности, миссия при Святом престоле выступила с протестом против независимости Финляндии. В декабре 1917 г. Франция признала независимость Финляндии, даже не уведомив об этом В. А. Маклакова. Возмущенный как фактом, так и неискренним отношением французского правительства, Маклаков решил узнать «подкладку» предпринятого Францией шага и мотивированно покинуть свой пост. Как ему удалось выяснить, в поведении французских властей не было злой воли, а лишь неосведомленность и легкомысленность. 11 января 1918 г.

[169]

Маклаков телеграфировал поверенному в делах в Великобритании К. Д. Набокову: «Настоятельность сосредоточить русское дело в особом месте становится очевидной. Я не сделал пока непоправимого шага, но для меня остается открытым вопрос о возможности быть представителем России, если Франция останется при своем относительно Финляндии, если не будут предприняты коренные изменения в отношении к русскому делу»{7}. Маклаков подал в МИД Франции специальную записку, в которой отметил, что полное отделение Финляндии несовместимо с жизненными интересами России по соображениям как государственной обороны, так и экономическим, требующим свободного и обеспеченного выхода ее в Балтийское море и на Мурманский берег. По словам Маклакова, связь между Россией и Финляндией не могла быть расторгнута без согласия законной русской власти{8}.

Завершение Первой мировой войны поставило перед русскими дипломатами острую проблему отстаивания национальных интересов, в том числе и единства России на предстоявшей Мирной конференции. Уже 5 ноября 1918 г. Б. А. Бахметев направил в МИД Уфимской Директории телеграмму, в которой сообщил, что в связи с обсуждением вопроса о перемирии он счел целесообразным сообщить письменно правительству США ряд условий, обеспечивающих интересы России. Первой в списке данных условий значилась безусловная отмена Брестского договора и последующих соглашений, заключенных после 7 ноября с властями, действующими от имени России, или с национальными группами{9}.

Для представительства национальных интересов на Парижской мирной конференции российские послы вместе с политическими и общественными деятелями создали специальный орган — Русское политическое совещание в Париже (РПС), руководящим органом которого стала Русская политическая делегация. Они искренне верили, что союзники допустят их на конференцию в качестве полноправных участников. К сожалению, им были неведомы тайные мысли союзников, прежде всего представителей Великобритании, внутренне торжествовавших от крушения Российской державы{10}.

29 января 1919 г. члены РПС подписали декларацию, в которой были сформулированы его основные политические принципы. Последний, шестой пункт декларации был специально посвящен раскрытию содержания политики новой России относительно народов, ее населяющих. Члены РПС подчеркивали, что реакционная власть была неспособна признавать права за народностью, как таковой. Теперь же правовое положение народностей в пределах государства должно было зависеть от их культуры и от их исторического прошлого. Сочетание жизненных интересов го-

[170]

сударства, как целого, с правами и интересами народностей декларировалось РПС как задача, которая должна была быть разрешена не только в связи с переустройством всего русского государства на новых началах, но и в связи с новой организацией международных отношений.

В декларации отмечалось, что Россия после революции 1917 г. объявила независимость Польши, отменила все нарушения финляндской конституции, приступила к пересмотру условий связи России с Финляндией и организации автономий балтийских и других народностей. По словам членов РПС, ход работы был прерван большевизмом, но она должна быть закончена. «Новая Россия поставит своей задачей уничтожить в корне те искусственные поводы к нездоровому сепаратизму, который заключается в воспоминаниях о старых обидах, в недоверии к государственной власти и в озлоблении против большевистского деспотизма. Единство государства не может быть постоянно произвольно колеблемо, но оно должно быть сделано органическим, отвечающим интересам целого и частей. Политическая жизнь значит слишком много форм такого единства (федерация, автономия), чтобы подобная задача при всей ее сложности не оказалась неразрешимой», — говорилось в тексте декларации{11}.

В декларации РПС от 9 марта 1919 г. была сформулирована еще более либеральная позиция, согласно которой «новая Россия» понимала свое переустройство только на основах свободного сожительства населяющих ее народов на принципах автономии и федерализма и в некоторых случаях — разумеется, с общего согласия России и национальностей — даже на основах полной независимости. Авторы декларации — члены Русской политической делегации С. Д. Сазонов, кн. Г. Е. Львов, Н. В. Чайковский и В. А. Маклаков предложили Мирной конференции от имени РПС собственное решение национальной проблемы. Державы должны были признать, что все вопросы, касавшиеся территории Российской империи в ее границах до 1914 года, за исключением этнографической Польши, а также вопросы, связанные с будущим устройством национальностей, включенных в эти границы, не могут быть решены без ведома и согласия русского народа. Никакое окончательное решение этого вопроса невозможно до тех пор, пока русский народ не будет в состоянии свободно выразить свою волю.

С другой стороны, желая помочь национальностям организовать их национальную жизнь и предохранить их от разложения и анархии, державы должны были предложить признать их временное политическое устройство, которое отвечало бы требованиям момента, и прежде всего экономическим, финансовым и военным нуждам населения{12}.

[171]

В процессе деятельности РПС был подготовлен целый ряд документов (памфлетов, обращений, деклараций), касавшихся проблемы отделения от России ее национальных окраин. Особое место деятели РПС уделяли финляндскому вопросу, обоснованию необходимости удержания Финляндии в орбите российской политики. В специально подготовленном памфлете РПС, в частности, отмечалось, что пока Лига Наций не уничтожит соперничества государств и возможности войны, Россия остается под большой угрозой в случае заключения Финляндией союза против России. Еще большее значение, чем вопрос союзов, по мнению авторов памфлета, имел вопрос стратегических условий. «Если Россия, как и другие страны, имеет обязанность защищаться против агрессии, она не может остаться равнодушной к перспективе использования Финляндии врагами России как базы для операций против нее. В последнем случае защита России с севера станет прозрачной. Это вполне определенно скажет всякий специалист. Морская защита там не может существовать, если Россия не располагает Финским заливом. Потеря Россией права располагать финским побережьем для своего флота соответствует невозможности обладать военным флотом и отразить с моря нападение на Петроград. Точно так же, если Россия не сможет сопротивляться высадке войск с финского залива, она будет без защиты на суше. Нет нужды добавлять, что Мурманская жел. дорога будет в опасности, и Россия потеряет, таким образом, свой единственный незамерзающий порт. Из этого получается, что, если законные интересы Финляндии и желания финнов требуют насколько возможно полной независимости их внутренних дел, насущные нужды России требуют, чтобы в некоторых отношениях желания финнов согласовывались с интересами России»{13}.

Все попытки деятелей РПС отстоять территориальную целостность и национальные интересы России завершились неудачей. Бывшие союзники России в Первой мировой войне не были заинтересованы в ее возрождении в качестве мощной державы, авторитетной участницы международных отношений{14}. Поэтому русские дипломаты так и не получили права стать официальными участниками Парижской мирной конференции. «Я убеждаюсь все больше и больше, что возрождения и объединения России прежде всего и больше всего не хотят союзники. Собирать и укреплять раздробленного на части стовосьмидесятимиллионного колосса, бывшего в течение стольких веков пугалом Европы, силами и средствами той же Европы — шальная мысль, которая могла родиться только в сознании оглушенной революцией русской интеллигенции», — заметил в своих воспоминаниях генерал В. Г. Болдырев{15}.

[172]

Только единожды русская политическая делегация в лице С. Д. Сазонова, В. А. Маклакова и М. Н. Гирса приняла участие на заседании Парижской мирной конференции. Оно было посвящено проблеме Бессарабии. Развивая русскую точку зрения на «бессарабский вопрос», дипломаты настаивали на невозможности предрешать участь Бессарабии без предварительного плебисцита для свободного выяснения желаний населения, что, по словам Сазонова, «было бы актом элементарной справедливости и отвечало бы принципу самоопределения народов, поддержанному президентом Соединенных Штатов Вильсоном»{16}. Требуя плебисцита, Сазонов, Гирс и Маклаков настаивали, чтобы прежде всего были опрошены жители тех четырех уездов, где преобладало молдавское население. Таким образом, вопрос о присоединении Бессарабии к Румынии был бы разрешен наиболее заинтересованной в нем частью населения.

Однако предложение русских представителей устроить в Бессарабии плебисцит, при условии полного невмешательства румынской администрации и оккупационных властей, чрезвычайно обеспокоило председателя Совета министров Румынии И. Братиану: по мнению Сазонова, будучи отлично осведомлен об истинных настроениях бессарабского населения, Братиану отдавал себе отчет, что и среди чисто молдавской части этого населения Румыния не получила бы ни одного голоса. В южных уездах, где преобладали русские немцы-колонисты, болгары, евреи и цыгане, румынские притязания встретили бы еще более решительное сопротивление. Поэтому Братиану предпринял все усилия, чтобы конференция отвергла предложение русских послов. Они увенчались успехом, и вопрос о плебисците был отложен в долгий ящик, а впоследствии разрешен в неблагоприятном для России смысле простым признанием присоединения Бессарабии к Румынии{17}.

Кроме того, идеалистические усилия участников РПС, их патриотизм не встретили поддержку и у той части российской общественности, которая в своей ненависти к большевизму была согласна на любое отделение национальных окраин. Типичным примером подобной позиции могут служить дневниковые записи З. Н. Гиппиус, крайне жестко характеризовавшей деятельность РПС{18}. В частности она отмечала: «С неумолимой роковой однообразностью каждая русская сила, собиравшаяся на большевиков, начинала с того, что кого-нибудь «не признавала»: даже Финляндию (фатальная архиглупость!), уж не говоря о Латвиях, Эстониях и т. п. Мы содрогались, мы хохотали истерическим хохотом отчаяния — а они со всей преступной тупостью (честной, может быть) объявляли, что не позволят «расчленять Россию»…

173

Россию, которой сейчас нет! Это, во-первых, косвенное признание большевиков и России большевистской. Ведь они одни хотят своей «неделимой» России, они одни ее сейчас владеют и действенно эту неделимость поддерживают… Сам внутренний корень таких «непризнаний» стар, глуп, гнил. Не говоря даже о Польше и Финляндии (еще бы!) — но вот эти все Литвы, Латвии и т. д., «прибалтийские пуговицы», как я их называю без всякого презренья, — да почему им, в конце концов, не быть самостоятельными? Если они хотят и могут, — какое «патриотическое» русское чувство должно, смеет против этого протестовать? Царское чувство — пожалуй, чувство людей с седой и лысой душой, все равно близкой к гробу»{19}.

В своем ослеплении З. Н. Гиппиус не понимала, что русские дипломаты мыслили прежде всего стратегически, ясно осознавая, что с потерей Прибалтики и Финляндии Россия утратит контроль над важным в военном плане Балтийским морем и его побережьем.

В конце 1920 — начале 1921 г. перед русскими дипломатическими представителями встала острая проблема — не допустить признания де-юре отделившихся от России окраин в качестве самостоятельных государств и воспрепятствовать их вступлению в Лигу Наций. 16 декабря 1920 г. в Лигу Наций была принята Финляндия, и русские послы всерьез опасались, что вскоре за ней последуют и прибалтийские страны. Основную работу по решению этой проблемы взял на себя посланник в Швейцарии И. Н. Ефремов, так как именно в этой стране проходили сессии Лиги Наций.

1 декабря 1920 г. И. Н. Ефремов на встрече с президентом Швейцарской конфедерации Д. Мотта обратил его внимание на нежелательность вступления в Лигу Наций русских окраин. Мотта заявил, что они не будут приняты и что он считает совершенно недопустимым принятие новообразований, государственная самостоятельность которых не признана де-юре другими странами{20}. В то же время Мотта отметил, что в качестве утешения и для того чтобы не отталкивать эти государства, им будет обещано считать в будущем равнозначным признание de jure и de facto, давая надежду на благоприятное разрешение их ходатайств в следующую сессию Лиги Наций. Ефремов полагал, что предоставленные сами себе, отделенные от России, прибалтийские государства будут раздавлены между большевиками и Германией либо все равно подпадут под влияние Германии.

В связи с этим Ефремов разослал с ведома американского посланника в Берне всем иностранным делегациям ноту государственного секретаря США Б. Колби к итальянскому послу по русскому вопросу, по его мнению, авторитетно и ярко отстаивавшую

[174]

территориальную неприкосновенность России, а также заявление Русской ассоциации Лиги Наций в Париже против принятия в нее бывших окраин в то время, когда Россия не может высказаться и участвовать в решении этого вопроса{21}.

Посол в США Бахметев в силу особенностей местной политики был вынужден искать иной путь к решению проблемы прибалтийских государств. Еще за несколько дней до врангелевской эвакуации в письме к Маклакову Бахметев высказал опасения, что русское посольство в Вашингтоне не сможет удержать новое американское правительство на почве активной практической политики в направлении единства и сохранности России. По мнению Бахметева, в случае падения или герметизирования Врангеля за Перекопом, в России реально не осталось бы, по крайней мере в ближайшее время, ничего, кроме торжествующей по всем линиям большевистской власти. В подобной ситуации было бы очень трудно отстаивать необходимость игнорирования окраинных образований. «Представьте себе картину бушующего большевистского моря, без реальной надежды и просвета, в лучшем случае с ожиданием следующей фазы в виде отсутствия всякого правительства и более или менее долгого процесса самоутрясения местных образований. В то же время на окраинах — хотя бы полууспешные государства, с видимостью порядка, конституциями, действующими учреждениями, желанием торговать и пр. Признание фактически существующего положения не только соблазнительно, но прямо диктуется здравым смыслом. Однако нам нужно избежать того, чтобы операция эта совершилась через нашу голову. Поэтому инициативу необходимо взять самим», — отмечал Бахметев{22}.

В связи с этим, по мнению Бахметева, в случае появления за рубежом внушительного русского национального центра необходимо было вернуться к основным началам декларации Русского политического совещания от 9 марта 1919 г. и предложить державам реальную перспективу фактических отношений с существовавшими образованиями, оставляя вопрос об окончательной судьбе окраинных территорий будущему соглашению между ними и Россией. Бахметев был убежден, что одной из первых задач подобного центра должно было бы явиться провозглашение принципа федерации и установление, по соглашению хотя бы с некоторыми окраинными образованиями, тех оснований, на которых могло бы быть осуществлено воссоздание единой федеративной демократической России{23}. Однако, как мы уже отмечали выше, эмигрантским политическим силам так и не удалось создать какой-либо авторитетный русский национальный центр, который взял бы на себя решение поставленных Бахметевым задач.

[175]

Летом 1921 г. проблема признания прибалтийских государств вновь оказалась в центре внимания Бахметева: в июне возникла реальная угроза, что американское правительство по соображениям коммерческой целесообразности признает их. Бахметев стал активно проводить мысль, что образование прибалтийских и вообще окраинных государств есть явление временное, вызванное целиком фактом торжества большевистской власти в России. По его мнению, при существовавшем на тот период положении освободившиеся от советской власти окраинные государства не могли быть иными, как только самостоятельными. Их стремление ввести гражданский порядок и разумную экономику должно было вызывать всяческое сочувствие и поддержку. Этим народам в сношениях с другими странами должны были быть незамедлительно предоставлены все возможности и преимущества, принятые между цивилизованными государствами.

«Предоставление возможностей и преимуществ равносильно признанию. Я даже не возражаю против этих слов и самого акта признания при условии, однако — и в этом существо дела, — чтобы в акте признания было оговорено, что режим устанавливается, как временная практическая мера, вызываемая преходящими обстоятельствами, и что окончательное правовое определение статуса народностей откладывается до времени «возвращения» России и должно произойти при участии и соглашения последней», — подчеркивал Бахметев{24}.

Бахметев и позднее не оставил попыток решить проблему русских окраин. В феврале 1922 г. он сообщил Маклакову о своих сильных опасениях, что правительство США признает прибалтийские государства. «Признают не потому, что Америка против единства России, а потому что нельзя тянуть бесконечно фактическое положение, не оформив его так или иначе. Я постараюсь, конечно, поскольку можно смягчить дело, но положение фактически очень трудное», — отметил Бахметев{25}. Он по-прежнему считал, что выдвинутая им идея временного признания этих государств конструктивна, хотя и признавал, что ее вряд ли удастся осуществить. Бахметев предложил, чтобы эмигрантские политические группы вступили в переговоры с окраинными государствами, вырабатывая, хотя бы теоретически, возможные формы будущего объединения. По его словам, готовность русских групп подойти к вопросам федерации в плоскости свободного соглашения с существовавшими в то время фактическими правительствами и выявления такого конкретного пожелания в виде выработки известных формул и планов очень облегчило бы ему работу.

[176]

Но Маклаков заявил, что подобное решение проблемы невозможно и по причине неавторитетности общественных организаций, и по причине угрозы возможного взрыва шовинизма в этих государствах. «Как нам говорят, единственное средство, при котором сейчас можно жить, с ними не ссорясь, это признать их независимость … Заключайте с ними союзы, устанавливайте сотрудничество, используйте в широкой мере то, что когда-нибудь будет поставлено на очередь», — рекомендовал Маклаков{26}.

Но в этот период голос русских дипломатов уже потерял какую-либо практическую силу, с ними окончательно перестали считаться в политическом плане, и судьба прибалтийских государств была решена без их участия.

В конце 30-х годов XX в. в кругах русской эмиграции произошел раскол по международному вопросу на сочувствующих Гитлеру, как врагу большевиков и потенциальному освободителю России от их власти, и антифашистов. Глава Совещания послов В. А. Маклаков занял твердую антигитлеровскую позицию, отрицая какую-либо возможность объединения европейской эмиграции на основе веры в Гитлера: «Даже те, кто втайне ей (вере в Гитлера — М. К.) и сочувствует, ни здесь во Франции, ни в Англии в этом не признаются, да и сочувствующих не так много. Поэтому речь может идти не об объединении, а только о выборе некоторой партийной позиции и об объявлении всех несогласных врагами … Я продолжаю оставаться вне партии и с этой позиции не сойду, а кроме того, надежд на Гитлера совершенно не разделяю по существу»{27}.

Мюнхенское соглашение в сентябре 1938 г. Маклаков воспринял как начало совершенно нового периода в истории Европы, предвидя очень глубокие перемены политических ориентаций. С этими переменами он непосредственно связывал развитие среди эмигрантов профашистских настроений, объединявших имя Гитлера с перспективой освобождения России от большевизма. Подобные настроения Маклаков считал колоссальной ошибкой, поскольку видел, что следующий шаг, который сделает Гитлер после Чехословакии, будет направлен на Россию: «Ему нужно будет ликвидировать коридор, за который он непременно постарается дать Польше выход к морю. Это может быть либо Мемель, или Литва, или еще правдоподобней — Одесса»{28}.

Мюнхенское соглашение Маклаков расценил как удар по России, в то время как германофильские эмигрантские круги приветствовали его как удар по большевизму. В возможности распространения германофильства в Чехии, Румынии, Югославии и последующей германизации Турции Маклаков явственно видел угро-

[177]

зу окружения России немецким кольцом и лишения ее великодержавного значения{29}.

Особенно актуальной для русской эмиграции стала в 1938-1939 гг. «украинская проблема». В первую очередь она была связана не с украинскими сепаратистами, отстаивавшими независимую Украину, а с русскими эмигрантами, которые полагали, что освобождение Украины от большевиков с помощью Гитлера и создание Великой Украины могли бы способствовать и освобождению России.

Большую остроту эта проблема приобрела в связи с планами Гитлера по разделу СССР на ряд независимых частей, лишь слабо связанных между собой в форме федерации. Украина должна была составлять одну из таких полусамостоятельных частей и попасть под протекторат Германии. В гестапо был создан специальный отдел, в котором работали русские эмигранты по подготовке желательной территориальной трансформации СССР.

Членам Совещания послов необходимо было выработать единую тактическую линию в этом вопросе. 1 января 1939 г. бывший посланник в Югославии В. Н. Штрандтман на встрече в «Русском доме» императора Николая II с патриархом Православной церкви Сербии заявил, что создание украинского государства «ни для кого не будет спасительным, если в нем будет лежать цель, а не средство для борьбы с большевиками ради спасения России{30}. В случае расчленения России все ее составные части подпадут под иностранное влияние и самостоятельной силы иметь не будут… Надо иметь в виду и неизбежное порождение новых стремлений к объединению этих разрозненных частей, что будет всегда случить легкогорючим материалом, а потому мира и спокойствия не будет»{31}.

В. А. Маклаков, к которому за разъяснением украинского вопроса обратился в письме Штрандтман, подробно осветил ситуацию и твердо определил позицию русских дипломатов. «Мы могли бы, быть может, присоединиться к течению за Великую Украину, если бы оно вовне представлялось, как наши белые движения, т. е. желание освободить Россию от большевиков при помощи дружественных иностранцев. Если бы теперешние украинцы выставили своим лозунгом не говорю единую, но хотя бы федеративную Россию, а попытку освободить Украину основывали бы только на принципе самоопределения и, следовательно, направляли бы ее против Сталина, а не против России, если бы, с другой стороны, сам Гитлер заявлял, что освобождая Украину, он борется только против коммунизма, а не против единства, и оказывает свою помощь не украинцам, как таковым, а определенной части России, если бы все дело было пред-

[178]

ставлено так, нам возражать было бы трудно, а может быть и не нужно»{32}, — заявил Маклаков.

Но пока, с учетом тактики, как международной, так и внутренней, русской эмиграции приходилось уверять, будто она хочет независимую Украину, а когда ее добьется, то посмотрит. Эту позицию Маклаков считал для дипломатов «совершенно невозможной», поскольку их былая либеральная тактика в решении национальной проблемы обошлась им слишком дорого{33}.

По мнению Маклакова, поскольку члены Совещания послов являлись сторонниками Великой России, то они не могли «ни ее поносить, ни на нее клеветать». Силу эмиграции В. А. Маклаков видел только в идее, в моральном подъеме. А моральная сила не может себе изменять и во имя тактики плевать на Россию и аплодировать ее явным врагам, будь то немцы, или же украинцы новой формации. По его мнению, только воплощая в себе идеи прежней России и защищая то, что было правильного, не скрывая их недостатков, эмиграция могла оправдать свое существование. «Если мы будем вместе со Скоропадским уверять, что Россия притесняла украинцев, считать Россию чужой землей, то какую роль сыграем мы потом, если не тактика лидеров, а настроение самой страны потянет к России. Ведь мы тогда в ее глазах будем изменниками», — отмечал Маклаков{34}.

Воссоздание Великой Украины могло способствовать отторжению от России территорий поляками, немцами. «Я не могу себе представить, чтобы при виде этой возможности мы смогли даже молчанием этой атаке на Россию содействовать», — писал Маклаков Штрандтману.

Жесткую антигитлеровскую позицию занял и Е. В. Саблин. Интересное свидетельство о его взглядах сохранилось в записи беседы полномочного представителя СССР в Великобритании И. М. Майского с английским журналистом Винхемом Стидом в октябре 1938 г. Стид сообщил, что Саблин на встрече с советником французского посольства в Англии Камбоном с возмущением рассказывал о том, что в Берлине ряд «белогвардейских негодяев» работают под немецкую указку над расчленением России. Саблин прибавил, что, хотя он очень сильно пострадал от большевиков, но все-таки предпочитает их этим «белогвардейским бандитам», так как «советская власть по крайней мере защищает целостность и честь России».

«Украинская проблема» получила резонанс и в Англии, где украинских сепаратистов уже давно субсидировали некоторые «заинтересованные лица». Ввиду этого интереса Е. В. Саблин составил сообщение на тему о «единстве России». Это сообщение в количестве одной тысячи экземпляров за его подписью

[179]

было разослано членами обеих палат парламента, известным публицистам, издателям и редакторам газет, лицам, специально интересовавшимся «русским вопросам», членам Лондонской ассоциации журналистов, членам лондонского дипломатического корпуса и т. п. Саблин попытался убедить читателей в недопустимости расчленения России, ее балканизации, преследуя определенную цель — доказать англичанам всю важность, в интересах мира, сохранения целостности «российского тела в пределах СССР»{35}.

«Раз они (иностранцы. — М. К.) поймут, что единство России необходимо, что без этого получается хаос и бедлам, они станут игнорировать украинскую проблему и тех, которые оную ныне возбуждают», — объяснял он Маклакову.

В связи с вторжением советских войск в Польшу и Прибалтику, с началом войны между СССР и Финляндией, как в эмигрантских кругах, так и в правительственных сферах Англии и Франции стала активно муссироваться идея создания коалиции великих держав против СССР. Е. В. Саблин категорически отверг этот план: «Никогда и ни при каких условиях совесть не позволит мне рекомендовать иностранцам создание коалиции против России… Никогда не буду я говорить англичанам: примиряйтесь с Гитлером и совместными усилиями идите на Россию… Когда на все границы державы Российской началось бы наступление иностранных сил, мне было бы нестерпимо больно следить за этим нашествием. Я бы закричал на весь мир»{36}.

В период обострения отношений между Англией, Францией и СССР на фоне сближения последнего с Германией часть русской эмиграции выступила за разрыв отношений с СССР, видя в этом шаг к свержению Советов. Со своей стороны В. А. Маклаков распространил среди членов Совещания послов записку, в которой определил суть возможного столкновения: «Если такая война будет, то фактически поведут ее те, кто хочет еще чем-нибудь от России поживиться. Будет война не с Советами, а с Россией»{37}.

Анализируя в тот момент международную обстановку, Маклаков то и дело возвращался к неудачному опыту российских дипломатов на Парижской мирной конференции 1919 года, когда великие державы в полной мере обнаружили свою незаинтересованность в восстановлении единой и могущественной России. «Такие вопросы не могут быть искренни. Для них необходимо, чтобы люди стояли на одинаковой почве, хотели одного и того же. Тогда можно сообща рассуждать, что надо делать. Но вот в том-то и беда, что этой предпосылки нет, как не было и в 1919 году», — отмечал он в письме к Саблину. А чуть ниже добавил: «Со-

[180]

юзники могут нас обмануть, ибо никто для прекрасных глаз России воевать не станет. Вы это видели в 1919 г.»{38}.

Уже накануне Второй мировой войны внешнеполитические взгляды членов Совещания послов твердо определились: они категорически отрицали как поддержку планов Гитлера по созданию Великой Украины и разделу территории СССР, так и ориентацию на войну коалиции союзников с СССР.

Более того, негласно, в рамках конфиденциальной переписки с Маклаковым Саблин пришел к выводу, что целостность России в тот момент мог сохранить только Сталин{39}. В апреле 1940 г. в одном из писем он, в частности, заметил: «Я принадлежу к числу тех соотечественников, которые полагают, что целость России выше всего, и что как бы ни было страшно за всех тех, которые там, во имя высших интересов Государства Российского, на службе которого я находился по дипломатическому ведомству, следует предпочитать власть Сталина всяким другим экспериментам над нашим отечеством. А с господами сепаратистами нужно бороться (курсив мой — М. К.)»{40}.

В политике СССР по отношению к Финляндии Саблин видел реализацию на практике мыслей авторов памфлета РПС 1919 г., о котором мы уже упоминали выше, и это служило для него одним из обоснований необходимости продолжения правления Сталина. «Можно ли до бесконечности упрекать Сталина и его правительство за эту политику, оставив в стороне всякие предположения и догадки, действует ли он по рецептам Петра, или по заветам Ильича… Это неважно. Это пустяки. Российскому государству — целости России угрожает ныне не только Германия. А что она угрожает — для меня это несомненно», — полагал Саблин{41}.

Таким образом, на протяжении более чем 20 лет своего пребывания в эмиграции русские дореволюционные дипломаты оставались последовательными и ревностными защитниками территориальной целостности России как великой державы. За их непримиримым противостоянием комбинациям европейских политиков или эмигрантской общественности с сепаратистскими тенденциями стояло не косное, монархическое патриотическое чувство, а четкое представление о территориях, стратегически важных для развития России. Геополитические идеи дипломатов о восстановлении России в прежних пределах, в ее имперской географической форме в значительной мере на практике были воплощены И. В. Сталиным.

Примечания:

{1} В. А. Маклаков — Б. А. Бахметеву, 14 апреля 1930 г. // «Совершенно лично и доверительно!»: Б.А. Бахметев — В. А. Маклаков. Переписка. 1919-1951. М., 2002. Т. 3. С. 482.

[181]

{2} Там же.

{3} Там же. С. 484 (курсив мой. — В. М.)

{4} В. А. Мякотин, в частности, отмечал: «Еще несколько месяцев тому назад мы жили в громадном, веками создававшемся государстве, носившем имя России. Теперь, после заключения Брестского мира, России как будто нет уже на свете. Нет во всяком случае прежней России, от которой отрезан ряд областей. От России отделена Финляндия … Отделены, далее, от России прибалтийские губернии, и притом отделены таким образом, что Петербург — это пробитое Петром I для России окно в Европу — оказывается стоящим чуть не на самой границе государства. … На западе от России отделены Литва и значительная часть Белоруссии. В результате этих отделений от России, той прежней России, в которой мы еще недавно жили, остаются только обломки, введенные в пределы, близкие к пределам Московского государства XVI века. … Дробя Россию, Брестский мир разрезает ее хозяйственный организм по живому телу и насильственно разрывает экономические узы, складывавшиеся в течение весьма долгого времени…». См.: Мякотин В. А. Годовщина // Русское богатство. 1991. № 1. С. 287-288.

{5} Деникин А. И. Очерки русской смуты // Вопросы истории. 1992. № 1. С. 105-106.

{6} См., например, секретную телеграмму В. А. Маклакова — А. М. Ону, 20 февраля 1918 г. // Архив внешней политики Российской империи. (Далее: АВПРИ). Ф. 168. Оп. 843/4. Д. 173. Л. 51.

{7} Телеграмма В. А. Маклакова — К. Д. Набокову, 11 января 1918 г. // Там же. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1727. Л. 236.

{8} Телеграмма А. Маклакова — К. Д. Набокову, 13 января 1918 г. // Там же. Л. 240.

{9} Телеграмма Б. А. Бахметева — Ю. В. Ключникову, 5 ноября 1918 г. // Государственный архив Российской Федерации. (Далее: ГАРФ). Ф. 200. Оп. 1. Д. 609. Л. 8.

{10} Одним из примеров такого «торжества» могут служить строки из дневника английского посла во Франции лорда Берти, датированные 8 декабря 1918 г.: «Нет больше России! Она распалась, и исчез идол в лице императора и религии, который связывал разные нации православной верой. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на Востоке, т. е. Финляндии, Польши, Эстонии, Украины и т. д., и сколько бы их не удалось сфабриковать, то, по мне, остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку. Российская республика не была в состоянии управлять магометанскими ханствами в Средней Азии и кавказскими княжествами». Чуть позже, 23 января 1919 г. Берти записал: «То, что называется Россией, я считаю мертвым. Азиатские ханства отпадут, так же поступят те части китайского народа, которые были в той или иной форме аннексированы бывшей Российской империей». См.: Лорд Берти. За кулисами Антанты. Дневник британского посла в Париже 1914-1919. М.; Л., 1927. С. 191, 194.

{11} Декларация Русского политического совещания, 29 января 1919 г. // ГАРФ. Ф. 5942. Оп. 4. Д. 18. Л. 5.

{12} Декларация Русского политического совещания, 9 марта 1919 г. Цит. по: «Совершенно лично и доверительно!». Т. 1. С. 519-520.

{13} Русская политическая конференция. Несколько соображений относительно финляндской проблемы. Париж, 1919. Цит. по: Письмо Е. В. Саблина — В. А. Маклакову, 19 марта 1940 г. // Чему свидетели мы были… Переписка бывших царских дипломатов. М., 1998. Кн. 2. С. 338-339.

{14} Вот, например, точка зрения на «русский вопрос» посла Великобритании во Франции лорда Берти, сохранившаяся на страницах его дневника и датирован-

[182]

ная 28 марта 1919 г.: «Я не верю в возрождение России, даже в пределах, остающихся после территориальных урезок, предусматриваемых конференцией. Разве может такая смесь наций и религий возродиться в виде большого государства при республиканской форме правления? То, что останется от старой России, в Европе должно иметь право прохода к Балтийскому морю, незамерзающий порт на севере, право прохода к Черному морю, если Россия будет политически уничтожена на Черноморском побережье, и, быть может, право прохода через Персию к Персидскому заливу в целях торговли. Сибирь должна сама о себе заботиться и ориентироваться на Тихий океан». См.: Лорд Берти. Указ. соч. С. 200.

{15} Воспоминания генерала В. Г. Болдырева // Голос минувшего на чужой стороне. 1926. № 2. С. 286.

{16} Сазонов С. Д. Воспоминания. Париж, 1927. С. 333.

{17} 28 октября 1920 г. Парижским протоколом Англия, Франция, Италия и Япония признали присоединение Бессарабии к Румынии.

{18} В сентябре 1919 г. З. Н. Гиппиус писала в своем дневнике: «Но как могут распоряжаться нами откормленные русские эмигранты, разные «представители» пустых мест, несуществующие «делегации» и т. д. Когда к нам глухо доносятся голоса зарубежников, когда здешние наши палачи злорадно подхватывают эмигрантские свары и заявления — с одной стороны, всяких большевиствующих тупиц о невмешательстве, с другой — безумные «непризнания независимости Финляндии» (!!) каких-то русских парижских «послов», мы здесь скрежещем зубами, сжимаем кулаки. О, если б не тряпка во рту, как мы крикнули бы им всем: «Что вы делаете? Кто вам дал право распоряжаться нами и Россией? России нет сейчас, а поскольку есть она — мы Россия, мы, а не вы! Как вы смеете от ее лица что-то «признавать», чего-то «не признавать», распоряжаться нами?». См.: Гиппиус З. Н. Петербургские дневники // Литература русского зарубежья: Антология в 6 томах. М., 1990. Т. 1, кн. 2. С. 205.

{19} Там же. С. 222.

{20} Письмо И. Н. Ефремова — М. Н. Гирсу, 1 декабря 1920 г. // ГАРФ. Ф. 5760. Оп. 1. Д. 53. Л. 11.

{21} Там же. Л. 12-12 об.

{22} Б. А. Бахметев — В. А. Маклакову, 11 ноября 1920 г. // «Совершенно лично и доверительно!». Т. 1. С. 271.

{23} Там же. С. 273.

{24} Б. А. Бахметев — В. А. Маклакову, 8 июня 1921 г. // Там же. С. 398.

{25} Б. А. Бахметев — В. А. Маклакову, 13 февраля 1922 г. // Там же. Т. 2. С. 178.

{26} В. А. Маклаков — Б. А. Бахметеву, 2 марта 1922 г. // Там же. Т. 2. С. 191.

{27} Письмо В. А. Маклакова — М.С. Самсонову, 16 ноября 1938 г. // Чему свидетели мы были… Кн. 2. С. 151.

{28} Письмо В. А. Маклакова — В. Н. Штрандтману, 10 октября 1938 г. // Там же. С. 132.

{29} Там же. С. 133.

{30} Письмо В. А. Маклакова — Е. В. Саблину, 10 октября 1938 г. // Там же. С. 134.

{31} Письмо В. Н. Штрандтмана — В. А. Маклакову, 1 января 1939 г. // Там же. С. 167.

{32} Письмо В. А. Маклакова — В. Н. Штрандтману, 9 января 1939 г. // Там же. С. 172.

{33} Там же. С. 170.

{34} Там же. С. 172.

{35} Запись беседы полномочного представителя СССР в Великобритании И. М. Майского с английским журналистам Викхемом Стидом, 23 октября

[183]

1938 г. // Там же. С. 529; Письмо Е. В. Саблина — В. А. Маклакову, 1 марта 1939 г. // Там же. С. 191.

{36} Письмо Е. В. Саблина — В. А. Маклакову, 1 марта 1939 г. Там же. С. 192.

{37} Письмо Е. В. Саблина — В. Тырковой-Вильямс, 10 декабря 1939 г. // Там же. С. 254.

{38} Письмо В. А. Маклакова — Е. В. Саблину, 11 марта 1940 г. // Там же. С. 332-333.

{39} Письмо Е. В. Саблина — В. А. Маклакову, 12 февраля 1940 г. // Там же. С. 305.

{40} Письмо Е. В. Саблина — В. А. Маклакову, 25 апреля 1940 г. // Там же. С. 356.

{41} Письмо Е. В. Саблина — В. А. Маклакову, 19 марта 1940 г. // Там же. С. 339.

[184]