Мальков В. Л. Версаль и его уроки. Российский взгляд

Первая мировая война. Пролог ХХ века / Отв. ред. В. Л. Мальков. — М.: «Наука», 1998. С. 202-210.

См. также другие публикации автора, размещенные на сайте:
    Мальков В. Л. Кто «за» и кто «против». «Великие дебаты» в США по вопросу об интервенции против Советской России (новые документы) // Первая мировая война: Дискуссионные проблемы истории. — М.: Наука, 1994. С. 165-179.

Без особого риска ошибиться можно, пожалуй, сказать, что даже у многих чиновников дипломатических служб конца XX в. слово «Версаль» ассоциируется главным образом с красотами парижского предместья. Между тем для специалистов совершенно ясно: каким-то магическим образом идеи Версаля, стратегия Версаля, надежды Версаля, пройдя замкнутый цикл от расцвета до краха и снова к рекуперации, воплотились в нестабильной и взрывоопасной геополитической ситуации на рубеже веков. К нему человечество приближается с опаской, с внутренним трепетом, интуитивно сознавая, что на новом витке истории все может повториться заново. 80 лет назад в Версале было торжественно заявлено о прекращении главного международного конфликта, унесшего миллионы жизней, но не успели просохнуть чернила под договорами, как возник новый кризис в отношениях великих держав. Ликование по поводу создания международной организации безопасности было недолгим и разделялось не всеми. Возникающие повсеместно территориальные споры малых стран на почве агрессивного роста национализма превратили ее в собрание плакальщиков, бессильных что-либо сделать. Воздание почестей пацифизму и гуманизму и циничное попрание общечеловеческих ценностей, «умиротворение» самых жестоких агрессоров, совершающих одно за другим преступления против человечности, шли рука об руку, «в связке», наполняя всю атмосферу общественной жизни недоверием и предчувствием беды.

Кажется, благодаря своей природе человечество ни в чем не способно изменить себе. Двойные стандарты и искушение главных триумфаторов раз и навсегда разрешить собственные проблемы за счет побежденных, попутчиков и изгоев преследовало Версальскую систему с момента ее возникновения и до насильственной смерти. Простой перечень ключевых эпизодов на этом пути к бесславному концу способен насторожить, невольно вызывая ошеломляющие параллели с событиями «текущей политики», с эпилогом истории XX в. Исключение России из числа стран, принимающих решения по вопросам мирного урегулирования на Парижской конференции, мотивированное идеологическими и формальными причинами, принесло горькие плоды. Попытка увековечить диктат победителей, вызвавшая подъем реваншистских настроений, и демонстративное сближение Советской России с веймарской Германией (с моральной точки зрения абсолютно неприемлемое для либеральной демократии США, Англии и Франции) немедленно вызвало появление призрака нового мощного военно-политического блока в Европе. Следующий шаг закреплял раздел Европы. Великие державы Запада поторопились с созданием буферной зоны из коалиции

[202]

малых стран-сателлитов (Малая Антанта), ставших очень скоро обузой и для Франции и для Англии. Стремясь использовать эти страны в качестве «санитарного кордона» по отношению к угрозе большевизма, они превратили их в своих вечных неплатежеспособных, драчливых и крикливых клиентов, живущих в постоянном страхе оказаться между молотом и наковальней. Обострение междоусобных конфликтов волей-неволей заставляло сменяющие друг друга правительства малых стран занимать по всем вопросам европейской безопасности непоследовательную, двойственную, а порой и авантюристическую позицию — то идти на сближение с СССР, то заигрывать с Германией, и всего больше бояться стать разменной монетой в большой игре великих держав. Очень часто непомерные претензии малых стран проистекали из их стремления к самоутверждению, что ставило творцов Версальской системы в затруднительное положение. Кстати, заметим, что внешнеполитические эксперты Соединенных Штатов одними из первых прореагировали на вызывающую манеру, усвоенную пограничными с Советской Россией «независимыми» государствами, способную повредить и им самим, и (это главное!) делу моральной и дипломатической изоляции большевизма, вызвав сочувствие к Советам со стороны мирового общественного мнения. Примечательна в этом отношении статья главы Русского отдела госдепартамента США Роберта Келли, направленная им в 1929 г. в журнал «Славоник Ревью». Один из главных архитекторов доктрины непризнания СССР предостерегал излишне запальчивых деятелей приграничных с Советским Союзом государств от опрометчивых шагов в духе польской авантюры 1920 г. Келли ссылался при этом на ноту госсекретаря США Б. Колби министерству иностранных дел Польши, в которой осуждалось «принятие наступательной военной программы против России»{1}.

Большевистская Россия, грозившая разогнать и обрушить «красное колесо» на государства Запада, на практике, в ходе стремительно менявшейся обстановки мало-помалу превращалась в стабилизирующий фактор в Европе и Азии. Первыми это осознали во Франции. Французы, вскоре после Версаля обнаружив, как ускользает у них на глазах победа, оказавшись без своего естественного союзника на Востоке — России, вычеркнутой из геостратегического уравнения сил в Европе, — вынуждены были поначалу довольствоваться эрзац-гарантиями своей безопасности в виде вербальных заверений Англии и США сохранить с ними союзнические отношения и после войны. Однако, «как выяснилось, — пишет известный английский историк Джон Гренвилл, — с Клемансо расплатились чеком, который не подлежал покрытию…»{2}.

Опасения Клемансо подтвердило сначала соглашение в Рапалло, резкое ухудшение внешнеполитического положения Франции в 20-х годах, а затем в еще большей мере европейский кризис 1938-1939 гг., когда западные демократии погрузились в трясину дипломатических интриг с целью спасения мира любой ценой, закончившихся сделкой с Гитлером в Мюнхене и катастрофой июня 1940 г.

Сохранившие чувство реальности французские политики уяснили для себя, что выталкивание России из числа субъектов Версальской

[203]

системы международных отношений и ее принудительная изоляция (дань идеологическим императивам антибольшевизма) вносили опасную разбалансировку в соотношение сил на Европейском континенте, да и повсюду в мире. Большевизм с его проповедью классовой борьбы и апелляцией к колониальным народам не внушал симпатий. Но Э. Эррио, Л. Барту, Ж. Поль-Бонкур, П. Кот и другие видные французские государственные и общественные деятели со смешанным чувством удивления, тревоги и тайной надежды наблюдали, как на Востоке Европы поднимается новый индустриальный и военно-политический гигант — Советский Союз, заинтересованность которого в поддержании равновесия в мире не уменьшалась, а росла. Рано или поздно, несмотря на всю риторику о мировой революции, он должен был, по их убеждению, сыграть роль клина у основания просевшей Версальской системы, о ревизии которой открыто заговорили даже на родине Вудро Вильсона, а раньше всего в духе требования «слома до основания» в Германии и Италии. Германия, Италия и Япония морально порвали с Версальской системой раньше, чем они сделали это формально. Напротив, в глазах мирового сообщества, включая Соединенные Штаты (по крайней мере в лице общественного мнения), Советский Союз не имел иного выхода кроме как добиваться сотрудничества с Западом. После прихода к власти в Германии Гитлера президент США Рузвельт поторопился восстановить отношения с Москвой, прерванные в 1917 г. Н. Чемберлен в разгар советско-германских контактов в 1939 г. также полагал, что СССР остается резервом западных демократий.

Вторая половина XX в. показала, что французская дипломатия извлекла для себя максимум полезного из опыта Версаля, в том числе и негативного. Франция не участвовала ни в Ялтинской, ни в Потсдамской конференциях и, возможно, это обстоятельство содействовало выработке адекватного взгляда Парижа на европейскую безопасность. В любом случае в межгосударственных отношениях между Францией и Россией французская дипломатия взяла за правило избегать реанимации заложенного в Версале принципа «свой-чужой», исключившего Россию полностью из числа равноправных субъектов международного права по чисто идеологическому признаку. Не сразу, но со временем весьма основательно, в Париже (в большей степени, чем в столицах других великих держав) усвоили, что синдром «осажденной крепости», возникший во многом из-за высокомерно-демонстративного отлучения Советской России от решения важнейших проблем мировой политики, бумерангом ударит прежде всего по Франции и ее открытым для всех внешних угроз союзникам. «Мир неделим», говорил М. М. Литвинов, обосновывая уже в начале 30-х годов попытки Советского Союза войти в мировое сообщество, обеспечив себе место в Лиге Наций. Однако обоюдно гротескное представление Москвы о Западе и Запада о Москве сохранило надолго роковую отчужденность, заложенную в Версале и нараставшую с каждым новым публичным присяганием Кремля «делу мировой революции», параллельно с попытками Запада организовать единый фронт против него. И в дни Версаля среди «версальцев» существовало мнение, что

[204]

превращение Советской России в устойчивое понятие «Антиевропа» контрпродуктивно{3}, но неприятие большевизма либеральным сознанием Запада делало его долгое время расхожей идеологемой. Прямую аналогию этого можно наблюдать в наше время в связи с принятием уже новой «постперестроечной» России в европейские структуры. Особого энтузиазма не видно. Характерно, однако, что для дипломатии западных стран «русский вопрос» никогда не переставал быть (хотя и с большими оговорками) частью общеевропейского, что признавали и В. Ратенау, и Д. Ллойд Джордж, и У. Черчилль, и Л. Барту, и Ш. де Голль, и В. Брандт. Оселком всегда оставались вопросы о правах человека, «прозрачности» границ для идей и товаров, а также о безопасности малых стран Восточной и Северной Европы, Балкан. Озабоченность соседством малых государств этого региона с Россией, выступавшей под флагом всеобщей эмансипации и классовой солидарности трудящихся, сплачивала победителей и побежденных, заставляла их искать компромиссы, сглаживать противоречия, вступать в тайные союзы. Самый первый самостоятельный шаг Советской России на арене мировой политики — договор с Германией в Рапалло — подтвердил прежде всего именно эти опасения. «Он создавал угрозу для Польши, — писала известный американский специалист Кэрол Финк, — и всего восточноевропейского региона»{4}. Таким образом, если в сиюминутном, тактическом плане Рапалло представляло собой несомненный успех дипломатии Советов, то в морально-политическом (в контексте европейской идеи) — скорее поражение. Оно как будто бы подтверждало правоту сторонников жесткой линии, победившей в Версале: Россия — главная угроза едва оперившимся суверенным восточноевропейским государствам, может быть, даже большая, чем германский реваншизм.

Пожалуй, болезненнее всего восприняли Рапалло в Лондоне. У английской дипломатии было свое собственное видение сложившейся принципиально новой ситуации в мире и Европе, раздробившейся на множество мелких и конфликтующих между собой государств. Все еще проникнутая имперским духом, не расставшаяся с верой, что она может и должна «организовать мировое сообщество»{5}, Англия настороженно наблюдала за успехами советской дипломатии и укреплением ее влияния на Ближнем Востоке, в Азии и других регионах, где для британских интересов создавались реальные угрозы.

Не желая превращения Германии в союзницу СССР, с самого начала английская дипломатия не связывала себя признанием территориального деления, произведенного в Версале, окончательным и не подлежащим изменениям в рамках нового генерального соглашения, либо каким-нибудь иным мирным путем. Расходясь с Францией в определении характера внешних угроз и с раздражением взирая на ее попытки разного рода комбинациями создать контригру на востоке Европейского континента, в Лондоне в большей мере были склонны считать вопрос о восточных границах Германии открытым. Это отчетливо проявилось и в Локарно, и в более доверительных отношениях английской дипломатии с веймарской Германией, нежели с Францией, и в особенности в ходе встречи Д. Ллойд Джорджа и Гитлера

[205]

5 сентября 1936 г. Один из столпов Версальской системы оказался удивительно расположен рассматривать притязания фюрера на ее пересмотр за счет малых стран на Востоке и Юго-Востоке Европы, а также французских интересов в этом регионе{6}. Именно из-за «гибкой» политики Лондона, а не из-за угроз Москвы к середине 30-х годов стало ясно, что существование малых стран Европы — детища Версаля — вне прочной, включающей все без исключения европейские страны, построенной на доверии и закрепленной международными соглашениями (включая военные) системы коллективной безопасности с обязательным участием в ней России становится в высшей степени проблематичным. Однако признать это открыто никто не хотел.

Тема «Версаль и малые страны» имеет еще одну острую, как бритва, и, как показало время, отнюдь не постороннюю современному человеку грань. Она ясно обозначилась еще в ходе боевых действий, особенно с весны 1918 г., а затем благодаря решительному вмешательству США и лично президента Вильсона в проблему определения целей Антанты в войне с Центральными державами и формулы послевоенного урегулирования превратилась в контрапункт мировой политики. Речь идет об идее этнической идентификации и создания суверенных государств с выделением титульной нации. Свою лепту в ее оформление внесли также большевики, пытаясь (и не без успеха) использовать стремление этносов иметь собственные, суверенные государства в интересах русской революции. Изначально в повестку дня ее поставили национальные движения XIX века и балканские кризисы. Оставалось лишь вопросом времени, когда она выйдет на поверхность в полном объеме. Собственно жертвой этой идеи и стали империи Габсбургов, Романовых и Османов, дав повод великим политикам Вильсону и Ленину обрушиться на «империализм» с сокрушительной критикой и провозгласить здравицу в честь права наций на самоопределение, самоосвобождение народов от гнета имперской власти и суверенизацию в пределах «исторических» границ (кто и когда мог их установить?) расселения этносов.

Ленин, именем революции круша имперство и проповедуя самоопределение народов (вплоть до отделения), одновременно весьма изобретательно, постоянно варьируя акценты, продвигал идею создания мирового царства труда, всеобщего братства, единого социалистического континента. Рядом с этим соседствовала мысль о целесообразности сохранения большого государства{7}. Неудача в войне с Польшей вызвала первый серьезный надлом внутри{8}, заставила задуматься над сокровенной сутью теоретически в рамках доктрины как будто бы уже решенного вопроса, в житейской же практике обернувшегося неожиданной головоломной неподатливостью: нетленность нации, органичность этноса как будто бы должны были противоречить движению к единому целому, через большое унитарное государство к родине без границ. Здесь мысль Ленина взяла передышку, признаваясь тем самым в исторической неизбежности… Версальской системы, правда, как переходного состояния к грядущей (когда?) добровольной и солидарной целостности людей, народов, стран.

[206]

Свою роль в этом процессе призван был сыграть и буржуазный пацифизм и его худосочное творение — Лига наций{9}. Молчаливое признание Лениным реальностей Версальской системы следовало также из выдвинутых им постулатов о приоритете экономики над политикой. Протеже Ленина нарком финансов России Григорий Сокольников ретранслировал его в тезисе «Спасение Европы лежит в России»{10}, т. е. в экономическом сотрудничестве с Россией.

Вильсон в отличие от комбинационного, девиантного мышления Ленина жестко сконцентрировался на идее этнической реструктуризации политической карты Европы, в которую он уверовал окончательно, черпая эту уверенность в своем личном опыте и традициях стран Американского континента. Для американского президента она стала неотъемлемой частью его либерального мировидения, поскольку вытекала из естественного права народа распоряжаться своей судьбой и появления в мировой политике конца XIX — начала XX в. такой важнейшей социальной и культурно-психологической общности, как нация. Побуждаемый новой волной национализма, поднятой мировой войной, Вильсон приписал ей самодовлеющее, почти абсолютное значение, воплотив ее в конечном счете в идеальную модель современного территориального государства, «государства-нации». Упав на благоприятную почву, она моментально завоевала на свою сторону многочисленых влиятельных приверженцев повсюду, поощряя их к поиску исторического обоснования на территориальные притязания и ослабляя одновременно способность различать контуры будущего развития, на удалении двух-трех шагов сулящего уже немалые осложнения и конфликты, людские жертвы и разрушения.

Вильсоновская формула нового международного порядка, во главу угла ставящая право малых народов на «свободное развитие», суверенитет, не будучи охотно принятой союзниками США, за глаза воспринимаемая ими как идеалистические фантазии, восторжествовала. Пройдет какое-то время, прежде чем проницательный Г. Никольсон в книге «Как делался мир в 1919 г.» напишет: «Если бы вильсонизм действительно мог быть применен полностью и повсеместно и если бы Европа действительно могла положиться на силы Америки для его проведения, тогда несомненно возникла бы альтернатива, бесконечно более предпочтительная по сравнению с опасным и вызывающим равновесием европейской системы… Поддерживаемые уверенностью в немедленной и бесспорной американской помощи государственные деятели Европы могли бы отказаться от своей старой системы безопасности в пользу той более широкой системы безопасности, которую обещали теории Вудро Вильсона. Но были ли они уверены, что Америка будет настолько альтруистичной, настолько донкихотской, чтобы обеспечить вильсонизм Европе?»{11}.

Цель и результат обычно не совпадают, так можно было бы в двух словах выразить эту мысль Никольсона. «Четырнадцать пунктов» Вильсона своим условием sine gua non имели признание «свободы морей» и права народов на территориально-государственное размежевание на основе ясно различимых национальных признаков при условии соблюдения

[207]

принципов свободного волеизъявления народов в отношении конституционных основ их государственности{12}. Однако появление десятка новых мелких государственных образований на территории Европы, узаконенное вильсоновской программой мирного урегулирования, было омрачено с самого начала рядом обстоятельств. Во-первых, фактом одностороннего решения их судьбы победителями. Во-вторых, насильственным устранением двух великих европейских держав (Россия, Германия) от решения всех территориальных вопросов. В-третьих, сохранением острейших разногласий в понимании «этнографического принципа» как доминирующего критерия. В-четвертых, колебаниями гарантов этой системы — держав-победителей и прежде всего Соединенных Штатов — в отношении окончательности (и отчасти даже справедливости) возникшей лоскутной карты Центральной и Восточной Европы, открыто называемой продуктом «балканизации». В-пятых, конфликтным характером возникших между новыми государствами отношений, несмотря на то, что все они положили в основу своей государственности единый идеологический дизайн — американскую либо западноевропейскую модель. В-шестых, исторически сложившейся несовместимостью многих (не всех) устойчивых экономических и геополитических связей с этнографическими и культурными признаками государственной общности, национально-территориальной автономии{13}. О злополучной судьбе малых стран Европы в силу непрерывно происходившей драматической перегруппировки сил в «концерте» великих держав после 1918 г., когда победители и побежденные не раз менялись местами, а также о новой роли их самих как субъектов мировой политики, сказано в работе известного специалиста по истории и теории международных отношений профессора тель-авивского университета Дэвида Витала. Он говорит: «В целом роль малых стран на мировой арене в период до второй мировой войны в основном являлась вспомогательной по отношению к великим державам не только в практическом смысле, в аспекте реальной политики, но и в теоретическом плане тоже… Главный двигатель международных отношений всецело был представлен великими державами. Если уже говорить о малых странах, то только как о смазочном материале или о жертве системы баланса сил, созданного великими державами, или как о независимых государствах, которые в случае конфликта с большими государствами были обречены на поражение…»{14}.

Именно эта картина послевоенного мира вынудила Гарольда Никольсона заявить, не утаивая уныния, что в Версале были приняты такие решения, которые европеизировали Балканы и одновременно балканизировали Европу. Справедливо видеть в агрессивности фашизма и его конфликте с Версальской системой главный источник военной опасности, взорвавшей мир в 1939 г., но заложенные в самой системе противоречия, возведение ею в абсолют принципа этнокультурной идентичности при неопределенности самого этого понятия и нерешенности других вопросов дали одновременно в руки агрессоров дополнительный повод в пользу перекройки границ, с чем (как бы вопреки самим себе) гаранты Версаля без серьезных возражений

[208]

посчитали нужным согласиться. Впрочем, некоторые известные аналитики заявляют, что это не дает оснований считать творцов системы утопистами или наивными людьми. Возможно, это и так, возможно, Ллойд Джордж и Клемансо согласились на далеко не идеальную программу Вильсона с дальним прицелом, в расчете на создание в будущем совершенной системы коллективной безопасности (зародыш ее можно видеть в Лиге наций) при условии обязательного подключения США к европейским делам, но в конкретно-исторических условиях наспех организованного мира она оказалась невыполнимой, как и расчеты видеть США главным гарантом безопасности в Европе.

Судьба творца этой программы, Вудро Вильсона, отвергнутого своей собственной страной, символизировала ее нежизнеспособность еще задолго до роковой капитуляции версальцев перед притязаниями стран-агрессоров. Короткая разрядка в отношениях между странами-победительницами и странами-побежденными в рамках плана Дауэса и Локарнской системы преследовала политические цели и не вела к прочной стабилизации, поскольку сама целиком зиждилась на концепции «разделяй и властвуй», на идее изоляции Советского Союза и умиротворения реваншизма в побежденных странах и всех недовольных версальским переделом. Догадывался ли кто-нибудь из творцов Локарно, что тем самым германский реваншизм получал основательный аргумент в пользу своей темной игры с далеко идущими целями на реанимацию недоверия между вчерашними союзниками и стремлением придать легальный вид «коррекции» Версаля за счет прямого и открытого подключения Германии к объединенному фронту «цивилизованных стран» против большевизма{15}? Если да, то кого следует винить в политике европейского суицида, ставшего уже безоговорочно реальностью с приходом Гитлера к власти?

Парадоксально, но Версаль как некое воплощение идеи гармонизации международных отношений смог на относительно короткий период восстановить свой имидж только после силового решения глобального кризиса системы в 1939-1945 гг. и благодаря осуществлению de facto договоренности великих держав о поддержании стабильности и безопасности в Европе в фиксированных границах, во многих случаях совпадающих с версальским делением. Сначала это касалось тех из них, кто вынес на своих плечах основную тяжесть борьбы с фашизмом, а затем путем постепенного подключения к этому процессу (Хельсинкский акт 1975 г.) на равноправной основе стран-побежденных и «маргиналов». Развал Советского Союза разрушил это хрупкое равновесие в форме согласия Запада и Востока и признания de jure неприкосновенности границ, создав благоприятные возможности для амбициозных устремлений националистических лидеров, религиозных фанатиков и сепаратистских движений. Круг замкнулся, призрак Версаля явился вновь в разнонаправленных тенденциях десятков этногосударств, возвращении к формуле «границы — по договоренности», дискриминации по идеологическим критериям в решении важнейших вопросов территориального, экономического и правового характера.

Исторические параллели всегда рискованны, однако необходимость

[209]

их проведения существует и заключается хотя бы в том, чтобы побуждать к бдительности в отношении грядущих опасностей. Вспоминаются слова, недавно сказанные Г. Киссинджером, историком и дипломатом. Для существования мирового порядка, имеющего целью устранение всех распрей, говорил он, «необходимо прежде всего желание основных участников его поддерживать. Так, когда после Версальского договора Германия и Россия не приняли новый мировой порядок, он разрушился»{16}. Киссинджер был бы еще ближе к истине, если бы добавил, что вплоть до самого последнего момента мировой порядок, созданный в Версале, предусматривал губительный двойной стандарт в подходах к безопасности, когда, проводя неформальные различия между полноценными и неполноценными членами сообщества, не думают о последствиях.

Примечания:

{1} Georgetown University Library (Wash. D.C.) Robert F. Kelley Papers. Box 2. «Policy of the US towards Soviet Russia».

{2} Grenville J. A. S. The Collins History of the World in the XX-th Century. L., 1994. P. 126.

{3} Важно отметить, что и в период работы Парижской конференции различными аналитиками разных стран было подготовлено много предложений и проектов, предназначенных снять, преодолеть навязчивый антироссийский комплекс, руководствуясь которым Запад, как считали авторы этих проектов, только усугубляет противостояние, не достигая искомых результатов. Так, недавно И. А. Дьяконовой был обнаружен и опубликован интереснейший документ, написанный рукой много лет проработавшего с С. Ю. Витте швейцарского предпринимателя и подготовленный для политического руководства и деловых кругов Швейцарии, в котором эта мысль была высказана категорично. Документ датирован маем 1919 г. и, бесспорно, отражал точку зрения многих критически мыслящих людей из политико-экономического истеблишмента на Западе в критический момент перехода от войны к миру. (Россия на переломе глазами швейцарского предпринимателя // Россия. XXI. 1995. № 9-10. С. 159).

{4} Финн К. НЭП во внешней политике: Генуэзская конференция и Репалльский договор // Советская внешняя политика в ретроспективе, 1917-1991. М., 1993. С. 64.

{5} Parker R. A. C. Chamberlain and Appeasement. British Policy and the Coming of the Second World War. L., 1993. P. 25.

{6} Ibid. P. 316, 317, 318.

{7} Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 379.

{8} Сироткин В. Г. Рижский мир // Международная жизнь. 1988. № 8. С. 131-143.

{9} Гефтер М. Несостоявшийся диалог // Ожог родного очага / Общ. ред. Г. Гусейнова и Д. Драгунского. М., 1990. С. 236.

{10} См.: Fink С. The Genoa Conference. European Diplomacy, 1921-1922. Chapel Hill and London, 1984. P. 6-10, 197, 253-255.

{11} Никольсон Г. Как делался мир в 1919 г. М., 1945. С. 158.

{12} См.: Архив полковника Хауза / Отв. ред. Ч. Сеймур. Т. I-IV. М., 1944. Т. IV С. 155-157.

{13} См.: Seton-Watson Ch. 1919 and the Persistence of Nationalistic Aspirations // Review of International Studies. 1989. № 15. P. 309-318.

{14} Vital D. Towards a Fresh Approach to a Theory of Minor Power — Major Rower Relations // Paper Delivered at the International Conference at Tubingen. 1991. Apr. 11-13.

{15} Jacobson J. Locarno Diplomacy: Germany and the West, 1925-1929. Princeton (N. J.), 1972 P. 369.

{16} Цит. по: Литературная газета. 1996. 4 дек. С. 14.

[210]