Наземцева Е. Н. Военный потенциал Российской империи накануне войны в оценках военной эмиграции

Первая мировая война: взгляд спустя столетие. Предвоенные годы: материалы III Международной научно-практической конференции (28-29 ноября 2013 г., Москва) / МНЭПУ, Рос. ассоциация историков Первой мировой войны, Гос. ист. музей; под общ. ред. С. С. Степанова, Г. Д. Шкундина. — М.: Изд-во МНЭПУ, 2014. С. 452-464.

В статье рассматриваются оценки военного потенциала Российской империи накануне Первой мировой войны в трудах представителей русской военной эмиграции. Особое внимание уделяется характеристике вооруженных сил, военной организации, подготовке командных кадров, развитию военного искусства. Большинство авторов приходят к выводу о фактической неготовности государства к предстоящей войне.

The article analyzes estimates of military potential of the Russian Empire on the eve of the World War I, given by representatives of Russian military emigration. The main attention is paid to characterization of the armed forces, military organization, training of command staff and development of military art. The most of the authors comes to conclusion, that Russia was unprepared for upcoming war.

Интеллектуальное наследие Русского зарубежья — огромный пласт научной, мемуарной и художественной литературы. Вопрос о причинах крушения Российской империи стал предметом многочисленных дискуссий представителей русской эмиграции. В ходе развернувшейся по этому поводу в эмигрантских кругах бурной полемики выдвигались разные точки зрения. Первая мировая война оказалась тем пограничным и одновременно ключевым фактором, который, по мнению многих, сыграл роковую роль в событиях начала ХХ в. Она получила подробное освещение в трудах представителей эмигрантской ветви русской военной историографии. В них отражен широкий спектр проблем: причины и подготовка России к войне{1}, анализ операций, фронтов, кампаний{2}. Практически все авторы были едины во мнении относительно неготовности России к войне.

Большой вклад в изучение участия России в Первой мировой войне внес известный представитель эмигрантской военной научной школы Н. Н. Головин. В исследовании «Военные усилия России в мировой войне» он осветил военно-политические, социально-экономические и психологические проблемы войны. Подробно изучив законодательство Российской империи о всеобщей воинской службе, Головин охарактеризовал проблемы использования ее численности, особенности организации вооруженных сил, провел анализ людских потерь, специфики распределения военнообязанных между войсками и тылом, рассмотрел проблемы вооружения, боевого, интендантского снабжения, транспорта.

Основное внимание он уделил изучению социологических аспектов. Анализируя численность населения России на рубеже XIX-XX вв., Головин пришел к выводу, что отвлечение рабочих рук являлось для страны «более чувствительным, нежели для любого государства Западной Европы»{3}. Кроме того, он справедливо подчеркивал, что «многомиллионная численность населения России импонировала воображению всех, кто подходил к оценке военной мощи России», однако это не могло компенсировать те серьезные проблемы, которые существовали в русской армии: «Наличие 167 миллионов населения в 1914 г. вызывало у многих представление о России как о неисчерпаемом запасе людей, кровью которых можно с избытком залить все недочеты в вооружении и недостаток в снарядах и материальной части»{4}.

Серьезной критике Головин подверг военную организацию Российской империи, подчеркнув, что на военные расходы и содержание русской армии в мирное время приходилось тратить большую часть своего государственного бюджета, нежели Германии{5}. Однако «относительная бедность России» и ее отсталость от уровня развития ведущих западных государств являлись «существенным тормозом, затруднявшим для России подготовку ее вооруженной силы»{6}.

Более подробно военный потенциал Российской империи накануне Первой мировой войны Головин рассмотрел в работе «Из истории кампании 1914 г. на русском фронте. Начало войны и операции в Восточной Пруссии»{7}, в которой подробно охарактеризовал ее положение в целом, дал оценку военным планам, мобилизации армии, качеству подготовки солдат и офицеров, организации, руководству. Боевые качества и тактическую подготовку перволинейных войск, на опыт которых повлияли операции русско-японской войны, он оценивал положительно: «Ценою крови на полях Маньчжурии против первоклассного неприятеля был куплен боевой опыт новой тактики. в 1914 г. в рядах наших войск находилось большое число командиров, офицеров и унтер-офицеров, прошедших лучшую военную школу — школу войны. Пехота в значительной мере отрешилась от пережитков в виде массивных цепей и стремилась обосновать свои боевые действия на работе звеньев. Стрелковое дело было поставлено выше, чем в любой армии мира. в этих отношениях русские перволинейные войска оказались лучше подготовленными, нежели противники»{8}.

Положительно Головин оценивал и подготовку русской полевой артиллерии: «Наша полевая артиллерия в смысле умения использовать свойства современной скорострельной пушки превосходила не только артиллерию противника, но и французскую, всегда занимавшую почетное первое место»{9}. Однако тактическая подготовка перволинейной кавалерии существенно уступала германской, поскольку так и не смогла «окончательно отрешиться от устарелой «»доктрины шока»»{10}.

В то же время по его оценкам, никакой боевой силы не представляло собой ополчение, поскольку оно практически не было задействовано на театре военных действий, а использовалось лишь как рабочая сила или этапные части. В этом отношении русское ополчение резко отличалось от ландштурма Германии и Австро-Венгрии, так как части ландштурма противников принимали участие в боевых действиях уже с первых дней войны{11}.

Неудовлетворительной он считал подготовку запасного офицерства, поскольку она представляла собой «большею частью отбывание номера для заполнения графы соответствующей мобилизационной ведомости»{12}.

Недостаточной оказалась и подготовка второлинейных войск. Причиной этого были малые сроки, отведенные для этого мобилизационным расписанием: «Превращение наших второочередных дивизий в боеспособные единицы требовало гораздо большего срока, нежели это предвиделось мобилизационным расписанием, так как эти дивизии нуждались после своего сформирования в известном сроке совместного обучения и «сколачивания»»{13}.

Однако главная причина фактической неготовности русской армии к предстоящей войне заключалась в неготовности руководства к ведению войны в новых политических, стратегических, технических условиях: «Военные верхи не были подготовлены к ведению войны в современном большом европейском масштабе». Головин подчеркивал, что «подобная подготовка требовала, прежде всего, умения смотреть на организацию вооруженной силы с очень широкой государственной точки зрения; вместе с этим требовалась серьезная научная постановка решения вопросов»{14}. Органом, на который возлагалась подробная разработка и в то же время синтез решений по всем частным вопросам, являлось Главное управление Генштаба, но оно не соответствовало той высокой и ответственной миссии, которая на него возлагалась. Одной из многочисленных причин, по мнению исследователя, являлось «отсутствие в руководящих кругах государства ясного представления всей необходимости добиться возможно скорее правильной работы этого важнейшего созидательного центра военной мощи»{15}. Главным виновником этого он объявлял военного министра генерала от инфантерии В. А. Сухомлинова: «Вред, который принес русской армии Сухомлинов, неисчислим. Везде, где он прикасался, убивались те обильные, но еще слабые ростки обновлявшейся после Японской войны военной мысли»{16}.

Осложняло ситуацию отсутствие вплоть до начала войны военной доктрины. Попытки копирования немецкой и французской ни к чему не привели, наоборот, это придало стратегии высшего командного состава и генерального штаба «характер беспочвенности и схоластичности»{17}.

Головин тонко отметил противоречие, создавшееся в организации и положении русской армии накануне Первой мировой войны: «Перволинейная армия, великолепно подготовленная до дивизий, а местами и до корпусов, в своих высших соединениях не удовлетворяла современным требованиям». В результате, он пришел к следующему выводу: «Тактика у нас была на должной высоте, хромала стратегия, и за нее-то пришлось платить реками лишней крови»{18}.

Недостаточная разработка стратегии усугублялась слабой развитостью российской экономики в целом и промышленности в частности. Стратегия предъявляла требование, чтобы норма для мобилизационных запасов была бы установлена для России значительно выше, чем в прочих европейских государствах, поскольку «при малой мощности российской промышленности по сравнению с ее западными соседями блокада являлась для России несравненно более чувствительной, чем, например, для Германии»{19}.

Сравнительно слабое промышленное развитие России не способствовало развитию ее военного потенциала. Головин предлагал рассматривать не абсолютные цифры богатств России, а соотносить их с количеством населения, тогда выводы получались совсем другие. Признавая «большой экономический подъем, имевший место в России перед войной», он обращал внимание на недостаток средств, необходимых на «полное и надлежащее развитие военной мощи России»{20}.

Другой представитель эмигрантской ветви военной историографии — генерал-лейтенант А. В. Геруа охарактеризовал проблемы, которые стали связующими звеньями на пути к крушению Российской империи. Так же как и Головин, он критиковал систему организации русской армии, недостатки которой закономерным образом сказались на подготовке к войне{21}.

Останавливаясь на ее характеристике, он проводил идею о зависимости военной организации от политической структуры эпохи и от условий стратегических и технических{22}. Важнейший вывод войны, по его мнению, заключался «в несоответствии ныне действующей Шарнгорстовской системы{23} европейских армий всей современной государственной структуре, которая сама рискует погибнуть от практики этой системы, если не догадаться изменить ее вовремя, пока не поздно»{24}. Результатом же войны для русской армии, стало ее саморазложение{25}.

Геруа привел множество примеров, свидетельствующих об отсталости русской военной организации, и попытался выявить ее причины. Главная из них, по его мнению, заключалась в вечной надежде на русский «авось», что в свою очередь справедливо признавалось им частью русского менталитета{26}.

Причины разложения русской армии, проявившегося в ходе войны, коренились в ее подготовке: отсутствовало политическое воспитание «народных масс»{27} при сформированном идеалистической литературой и философией восприятии окружающей действительности, базирующемся на чувстве, а не на строгой логике и рационализме, как на Западе{28}.

Помимо общих причин Геруа выделяет и более конкретные. Например, он солидарен с Головиным в критике русского Генштаба, подготовке офицерского корпуса и практически поголовной необразованности солдатской массы. В то же время, он обращал внимание на недостатки мобилизации русской армии: «Беспорядок мобилизации в России, в ознаменование благополучия которой, не ожидая суда истории, заинтересованные лица поспешили выбить медаль, был весьма значительный»{29}. Он также поддерживал мнение о нерациональном использовании офицерских кадров в первые месяцы войны и «крайне ненормальных условиях ее пополнения»{30}.

Таким образом, Геруа приходил к выводу о том, что недостатки русской системы мобилизации уничтожали ее единственное преимущество над армиями союзников и противников — неисчерпаемые людские резервы{31}.

Экономическая отсталость Российской империи сказалась и на особенностях военного искусства русской армии. В частности, Геруа обращал внимание на особую роль маневра в этой войне. Однако многие объективные факторы не позволили реализовать полностью и развить в дальнейшем отдельные успехи операций на русском фронте, например, Брусиловского прорыва{32}. В данном случае таким объективным фактором, по мнению исследователя, стали отсутствие или неприспособленность железных дорог: «К сожалению, русские железные дороги не были совершенно приспособлены для маневренной деятельности, и эта именно причина служит одним из главнейших объяснений, почему численное подавляющее превосходство русских армий над своими противниками никогда не могло сказаться даже, если бы были устранены все прочие недостатки, связанные с неумелой организацией армии. Отсюда беспомощная оперативная директива генерала М. В. Алексеева в 1916 г., отсюда недостаточное развитие успеха Брусиловского прорыва в том же году»{33}.

Нехватка транспортных средств препятствовала десантным операциям, это при том, что по справедливому замечанию Геруа «десантный маневр» оказался «одним из практичных выходов из нежелательного вынужденного бездействия и неподвижности позиционной войны»{34}. Доказательством мог служить отказ от проведения десантной операции летом 1916 г. в Рижском заливе по распоряжению Верховной Ставки. Главным недостатком организации данной десантной операции оказалась именно нехватка транспортных средств{35}.

Весьма радикален в своих заключениях и выводах другой автор — военный писатель, участник Первой мировой войны, генерал-майор П. И. Залесский, считавший, что Россия была полностью не готова к войне{36}. Более того, он подчеркивал, что «война 1914-1916 гг. была проиграна Россией. И в этом нет ничего странного, ничего удивительного»{37}.

В своей работе он приводит многочисленные примеры, свидетельствующие о недостатках и серьезных проблемах, имевшихся в русской армии и русском обществе накануне войны. Они касаются как системы организации и подготовки войск, так и особенностей русского менталитета. Например, он указывает на занятия, проводившиеся в войсках и не отвечающие обстановке: бесконечные марши и смотры. Он также обращал внимание на паническое настроение в первые дни войны, во время мобилизации, непонимание обстановки, незнание действительности, преувеличение сил противника (иногда умышленное), обусловленные «бесталанностью» и отсутствием глубоких военных знаний, недостатком строевой и полевой практики, малой подвижностью, а также «любовью к креслу, к мягкой постели, хорошему столу и вообще — к комфорту»{38}. Обстановку усугубляла развернувшаяся в первые дни «наградная вакханалия», которая «быстро приняла гомерические размеры»{39}.

Факт неподготовленности России к наступательной войне доказывал Ю. Н. Данилов, акцентируя внимание на зависимости русской военной стратегии от мнений союзников, что требовало от императорской армии постоянной готовности к активным действиям и маневрированию, но в силу своей организации и недостатка ресурсов русские войска не были к этому готовы. Характеризуя особенности военной организации русской армии, он обращал внимание на то, что она была совершенно не готова к ведению позиционной войны, требовавшей весьма специфической подготовки и тренировки{40}. Русские офицеры, направлявшиеся на французский фронт, доносили сведения об используемой французами методике ведения подобных боевых действий. Однако, как отмечал Данилов, «все, что нам поступало с Запада, не было приспособлено к условиям, в которых нам предстояло действовать и характеру наших войск»{41}.

Внимание участию России в Первой мировой войне уделил в своем исследовании другой представитель эмигрантской ветви отечественной историографии — А. А. Керсновский{42}. Его целью не являлся подробный анализ подготовки русской армии к войне, однако он отметил неудовлетворительное управление войсками: «Ахиллесовой пятой всех наших планов развертывания была разброска сил в двух направлениях. Разброска эта была неизбежным злом»{43}.

Качественную характеристику русской армии накануне Первой мировой войны представил генерал-лейтенант В. М. Драгомиров, остановившись на ее конкретных проблемах при подготовке к предстоящей войне{44}. Он обратил внимание на низкий образовательный ценз офицеров, в частности, пехотных, разобщение офицерского состава, обезличивание офицерских обществ, невосприимчивость к новому. В результате, «пехотное офицерство в массе вышло на Великую войну недостаточно подготовленным, с ограниченным кругом военных понятий и вряд ли умело дать себе ясный отчет в общем положении дел и в той частной роли, которую приходится выполнять на общем фронте армии»{45}. Причем это относилось как к офицерам действительной службы, так и к офицерам запаса.

Драгомиров указал на проблемы в системе организации русской армии, отметив главную: нарушение организационных связей, что, в конечном счете, привело к падению дисциплины, «разгулу низких страстей, возбужденных революцией», справедливо указав, что «нарушать организационные связи нельзя: воинская часть становится толпой»{46}.

Касаясь особенностей военного искусства, Драгомиров отметил роль маневра в Первой мировой войне. Однако в русской армии отсутствовало полное и систематическое обучение, что сказывалась впоследствии в том числе и на ее маневренных действиях: «В маневренном отношении русская пехота училась «чему-нибудь и как-нибудь»»{47}. Отмеченные недостатки не могли компенсировать ни хорошая подготовка пулеметных команд, ни команд связи, ни разведчиков.

В результате в создавшихся условиях, по мнению Драгомирова, русская армия была способна на большое, но кратковременное усилие. Продолжительное же усилие, изо дня в день, возможное при мощной организации, было ей не по силам{48}. Попытки реформ, которые имели место в русской армии после русско-японской войны, не привели к намечавшимся результатам, напротив, русская армия оказалась на грани катастрофы в 1914 г., а также в 1915… Лишь «впоследствии в 1916 г. после значительных усилий удалось восстановить армию, но и здесь старое наследие и недостаточная последовательность принимаемых мер вели к новому расстройству. Прежние грехи повторились, и Сизифова работа по восстановлению армии продолжалась…»{49}.

О фактической неготовности России к предстоящей войне писал и известный русский военный историк, участник Первой мировой войны, эмигрант, генерал-лейтенант А. К. Баиов{50}. Причины неготовности, по его мнению, заключались как в объективном развитии ситуации, так и в отдельных субъективных обстоятельствах. Анализируя преимущественно международные отношения, он останавливается и на характеристике военной мощи России.

Баиов убежден в том, что Россия не принимала участия в развернувшемся на рубеже веков экономическом и политическом соперничестве великих держав, напротив, она сама была объектом международного спора: «Неминуемо надвигающаяся война между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией — с другой, должна была в значительной степени явиться борьбой и за русский рынок, за овладение им, за влияние на него […] Причем наиболее заинтересованной с этой точки зрения в войне была Англия»{51}.

Характеризуя военный потенциал Российской империи, Баиов обращал внимание на серьезные проблемы, проявившиеся еще во время русско-японской войны: «Внутреннее положение России не соответствует тем методам противодействия стремлению Японии на материке Азии, которые Россией применялись до сих пор, — методам активным, методам вооруженной борьбы»{52}. В результате «выяснилась необходимость усилить внутреннюю мощь государства как источника силы и средств, необходимых для выполнения очередных исторических задач»{53}.

Не только русско-японская война, но и революция 1905-1907 гг. «сильно расстроили вооруженные силы России»{54}. Восстановление шло достаточно медленно, и к 1914 г. Россия «едва успела восстановить свою армию до той степени, которая давала ей возможность выйти из своего небытия и в необходимых случаях громко произнести свое слово в защиту собственных интересов и государственного достоинства»{55}.

Таким образом, Баиов признавал, что «состояние русской вооруженной силы к 1914 г.» наглядно демонстрировало, что, несмотря на заметный прогресс, Россия в 1914 г. не была готова к войне. Этому не помогла и разработка так называемой «Большой программы», предполагающей развитие русской армии и завершение ее модернизации лишь к 1917{56}. Он подробно остановился на дискуссионном вопросе об отмене Николаем II общей мобилизации и замене ее частной, притом, что общие условия развития России и русской армии не могли обеспечить ее безопасность именно в ходе частной мобилизации: «Производившаяся частная мобилизация, грозившая притом нарушением расчетов общей мобилизации, являлась совершенно несоответствующей данному моменту»{57}.

Отмеченные выше недостатки стратегии закономерно отразились на разработке предвоенных стратегических планов, что в свою очередь свидетельствует о соответствующем уровне военного потенциала страны накануне войны. Этой проблеме посвящены исследования С. К. Добророльского, В. Н. Доманевского и др.

Одна из статей генерал-лейтенанта Добророльского посвящена непосредственно стратегическим планам Германии, Франции и России{58}. Проанализировав их, он отметил ряд существенных недостатков русского стратегического плана: равномерность распределения войск вдоль всего растянутого фронта — результат того, что не было определено направление главного удара и «этот недостаток тем чувствительнее, что в течение ряда лет были вполне осознаны необходимость и возможность выбора такого направления»{59}. Кроме того, он указывал на то, что общая стратегическая работа участников франко-русского союза была разрозненной, каждый из союзников вел подготовку самостоятельно. Отрицательно влияла на разработку стратегических планов неустойчивость и неясность русской военной доктрины: «На расстоянии нескольких лет — скачек от пассивной обороны к самому стремительному наступлению на всей ширине фронта»{60}.

Однако главный его вывод относительно разработки и внедрения русского стратегического плана заключался в том, что «мало составить наступательный план. Его нужно выносить в умах и сердцах всех сознательных участников будущей войны. Этого не было достигнуто до войны, и лихорадочное понукание наступления с началом войны, не выдержав даже сосредоточения, только преждевременно расстроило военный организм страны»{61}.

На ошибки стратегического развертывания обращал внимание генерал-майор Доманевский, отмечая, что они проявились уже в первые месяцы войны, когда «приходилось выпутываться из обстановки, созданной ошибками плана развертывания». Особенно это касалось положения на юго-западе, когда «ближайшие резервы Верховного Главнокомандования расходовались на затыкание дырок и создание подпорок покошенному Юго-Западному фронту»{62}.

Проблемы планирования проявились и во время операций в Восточной Пруссии. Анализируя действия русской армии, Доманевский отмечал недочеты в технике службы генерального штаба» в управлении войсками, критиковал стратегическую подготовку сражения, неустройство тыла{63}.

Наиболее емко о военном потенциале Российской империи Доманевский отзывается при анализе причин катастрофы армии генерала А. В. Самсонова: «Казалось бы, что можно было бить отбой по всей линии восточно-прусской эпопеи и энергично выправлять положение оттяжкой армии назад. Тогда операция в В.-Пруссии приняла бы должный наступательно-демонстративный характер, и катастрофа была бы избегнута. Тяжкие муки составителей плана были бы облегчены. Но для этого надо было уметь видеть, понимать обстановку, а не жить в иллюзиях предвзятых взглядов, ложных донесений и решений, принятых за противника. Приемы управления русского командования катастрофу усугубляли. Неудачный замысел, как следствие искажения франко-русского соглашения; полное пренебрежение к организации тыла; отсталые, жесткие приемы управления — таковы были ближайшие причины Самсоновской катастрофы, так больно ударившей по русскому самолюбию»{64}.

Таким образом, большинство представителей русской военно-научной мысли, оказавшиеся в эмиграции, при изучении ключевых событий начала века обращали внимание на положение Российской империи накануне Первой мировой войны, в особенности на ее военный потенциал и в целом — подготовку к войне. Пытаясь определить причины поражений русской армии на Восточном фронте, они пришли к выводу, что они заключались в глубоком общественном, политическом кризисе. Возник парадокс: с одной стороны, после отмены крепостного права Россия получила возможности для динамичного экономического развития, этому способствовали и проведенные Александром II реформы. С другой стороны, неразвитость гражданской, политической культуры, политико-правовых отношений, государственно-административной системы, усугубленные кризисом правящей династии и системой монархической власти в целом, привели к обидным поражениям на русском фронте Первой мировой войны и последующему социальному взрыву, результатом которого стало крушение Российской империи.

Примечания:

{1} Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 г. на русском фронте. План войны. Париж, 1936; Добророльский С. К. О мобилизации русской армии в 1914 г. // Военный сборник ОРВЗ. Белград, 1921. №1. С. 91-116; Он же: Стратегические планы сторон к началу мировой войны // Военный сборник ОРВЗ. 1922. №2. С. 22-82; Он же: Мобилизация русской армии в 1914 году. Подготовка и выполнение. М., 1929; Драгомиров В. М. Подготовка русской армии к мировой войне. 1. Подготовка командного состава // Военный сборник ОРВЗ. 1923. №4. С. 98-119; Баиов А. К. Истоки Великой мировой драмы и ее режиссеры. Таллин, 1927 и др.

{2} Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 г. на русском фронте. Начало войны
и операции в Восточной Пруссии. Прага, 1925; Он же: Из истории кампании 1914 г. Галицийская битва (первый период — до 1 сентября нов. ст.). Париж, 1930; Он же: Дни перелома Галицийской битвы (1-3 сентября нов. ст.). Париж, 1940; Он же. Авиация в минувшую войну и в будущую. Белград, 1922; Он же. Устройство пехоты. София, 1924 и др.; Доманевский В. Н. Мировая война. Кампания 1914 г. Париж, 1929; Драгомиров В. М. Краткий очерк военных действий русских армий в Галиции и Привислинском крае в августе 1914 г. // Военный сборник ОРВЗ. 1922. №2. С. 135-183; Масловский Е. В. Мировая война на Кавказском фронте. 1914-1917 гг. Стратегический очерк. Париж, 1933; Патронов И. Действия VI корпуса и главные причины неудачи II армии в Восточной Пруссии // Военный сборник ОРВЗ. 1923. № 4. С. 163-176; Флуг В. Е. 10-я армия в сентябре 1914 года // Военный сборник. Кн. V. Белград. 1924. С. 232-260; Фукс В. Краткий очерк операции наревской армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии в августе 1914 г. // Военный сборник ОРВЗ. 1923. № 4. С. 120-153; Хольмсен И. А. Мировая война. Наши операции на Восточно-Прусском фронте зимою 1915 года. Париж, 1935; Чернавин В.В. к вопросу об офицерском составе старой Русской армии к концу ее существования // Военный сб. Кн. V. Белград, 1924. С. 213-230; Он же: Причины русской катастрофы. Берлин, 1925; Он же: к вопросу о Восточно-Прусской операции // Русский инвалид. 1933. 22 июля. №57; Он же: в дни Гумбиненского сражения // Русский инвалид. 1934. № 71. Сентябрь; Залесский П. И. Причины русской катастрофы. Берлин, 1925 и др.

{3} Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. М., 2001. С. 34.

{4} Там же. С. 32

{5} Там же. С. 52.

{6} Там же.

{7} Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 г. на русском фронте. Начало войны и операции в Восточной Пруссии. Прага, 1926.

{8} Там же. С. 29.

{9} Там же.

{10} Там же.

{11} Там же. С. 27.

{12} Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 г. на русском фронте. Начало войны и операции в Восточной Пруссии. Прага, 1926. С. 31.

{13} Там же.

{14} Там же. С. 32.

{15} Там же.

{16} Там же. С. 37.

{17} Там же. С. 44.

{18} Там же.

{19} Там же. С. 46.

{20} Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 г… С. 46.

{21} Геруа А. В. Полчища. София. 1923. С. 7.

{22} Там же. С. 13.

{23} Шарнхорст Г. (Sharnhorst Gerhard) (1755-1813) — прусский генерал, военный реформатор, военный теоретик. С июля 1807 — начальник Генштаба и председатель комиссии по реорганизации армии, с 1808 возглавлял военное министерство. Вместе с генералом А. Гнейзенау Шарнхорст провел военную реформу, в результате которой было подготовлено введение воинской повинности.

{24} Геруа А.В. Указ. соч. С. 13.

{25} Там же.

{26} Там же. С. 35.

{27} Там же. С. 75.

{28} Там же. С. 80.

{29} Там же. С. 26.

{30} Там же. С. 27-28.

{31} Там же. С. 29.

{32} Там же. С. 261.

{33} Там же.

{34} Там же. С. 265.

{35} Там же.

{36} Залесский П. И. Возмездие: Причины русской катастрофы. Берлин, 1925. С. 143.

{37} Там же. С. 135.

{38} Там же. С. 164.

{39} Там же. С. 165.

{40} Данилов Ю. Н. Указ. соч. С. 308.

{41} Там же. С. 309.

{42} Керсновский А. А. История русской армии. в 4-х тт. М., 1994.

{43} Там же. С. 180.

{44} Драгомиров В. М. Подготовка русской армии к Великой Войне. II. Подготовка пехоты // Военный сборник ОРВЗ. 1924. № 5. С. 189-212.

{45} Там же. С. 193.

{46} Там же. С. 198.

{47} Там же. С. 203.

{48} Там же. С. 212.

{49} Там же.

{50} Баиов А. К. Указ. соч.

{51} Там же. С. 17-18.

{52} Там же. С. 36.

{53} Там же.

{54} Там же. С. 58.

{55} Там же. С. 59.

{56} Там же. С. 60.

{57} Там же. С. 96.

{58} Добророльский С. К. Стратегические планы сторон к началу мировой войны // Военный сборник ОРВЗ. 1922. № 2. С. 22-82.

{59} Там же. С. 77.

{60} Там же. С. 81.

{61} Там же. С. 82.

{62} Доманевский В. Н. Мировая война. Кампания 1914 года. Достижения сторон за первый месяц кампании — август. Париж. 1929. С. 59.

{63} Там же. С. 33.

{64} Там же. С. 54.