Новоселов В. Р. Проблемы западноевропейской военной организации в эпоху раннего Нового времени

Мир и война: культурные контексты социальной агрессии. Выборгские чтения (1), 1-3 сентября 2003 г. / ИВИ РАН, РОИИ; ред. Ермаченко И. О., Репина Л. П. — М., 2005. С. 27-38.

Для военной организации западноевропейских государств XVI-XVII вв. стали переломным этапом. С этого времени начинается эпоха доминирования Западной Европы в военной сфере, обеспечивавшего ее политическое и экономическое превосходство. Более того, именно тогда намечается качественное отставание от нее других регионов, хотя на протяжении всего средневековья подчас наблюдалась обратная картина, многие военные новшества заимствовались европейцами с Востока. Преобразования в военном деле Западной Европы в своей совокупности были столь глобальны, что ряд исследователей употребляют в их отношении термин «военная революция»{1}. Однако влияние этих изменений в области военной организации выходит далеко за рамки собственно военной истории, поскольку их сильное воздействие сказалось как на экономике, так и на социальной структуре и формировании национальных централизованных государств Западной Европы. Армия не просто приобретает постоянный, регулярный характер, она становится важнейшим государственным институтом, без которого невозможно представить себе государство современного типа.

Первые качественные изменения военной организации были связаны с возрастанием боевого значения пехоты и огнестрельного оружия. Еще Бургундские войны (1474-1477) выявили полное превосходство швейцарской пехоты над войском Карла Смелого, бывшего по своему составу и вооружению лучшей феодальной армией, снабженной к тому же лучшей на тот время в Европе артиллерией. Преимущество швейцарцев заключалось в возрождении правильного строя и суровой дисциплины, связывавшей между собой солдат и подчинявшей их обязательному и беспрекословному подчинению приказам своих командиров. Ощетинившаяся лесом длинных пик и алебард баталия швейцарцев, где все солдаты действовали как единое целое, могла не только отражать атаки рыцарской конницы, но и сама проводить атаку, натиску которой в то время ничто не могло противостоять. К началу XVI в. швейцарцы уже пользовались славой непобедимой пехоты, к услугам которой наперебой стали обращаться все европейские монархи. Швейцарцы выступили и в роли учителей, по их примеру император Максимилиан I в 1482 г. организовал немецкую пехоту ландскнехтов, долгое время успешно конкурировавшую со швейцарцами. Затем, к 20-м гг. XVI в., славу лучшей пехоты Европы завоевали испанские терции, почти столе-

[27]

тие первенствовавшие на полях сражений и уступившие свое превосходство только во время Тридцатилетней войны.

Пехота имела ряд преимуществ перед лучшей рыцарской кавалерией: на ее обучение и подготовку требовалось значительно меньше времени, ее вооружение было существенно дешевле, не требовались и дорогостоящие лошади. В массе своей пехота набиралась из простолюдинов и была гораздо более многочисленной, а ее потери во время ведения боевых действий были легко восполнимы за счет найма новобранцев, тогда как социальная база, поставлявшая кадры для тяжеловооруженной кавалерии, была значительно уже, и потери оказывались весьма чувствительны.

На протяжении всего средневековья трехчленное деление общества на «молящихся» — духовенство, «воюющих» — дворянство и «пашущих» — третье сословие оставалось идеологической фикцией; военное наемничество было широко распространено еще в XIV в., однако только в XVI в. оно принимает массовый и качественно новый характер. Этому способствовал целый ряд причин экономического, демографического и социального характера. Неслучайно основными поставщиками военных наемников стали наиболее бедные горные регионы Европы с весьма ограниченным фондом земель, пригодных для ведения сельского хозяйства, испытывавшие при том избыток свободного населения: Швейцария, Шотландия, Кастилия, горные регионы Австрии и Германии; наемниками часто становились баски и выходцы с Балкан: далматинцы, албанцы, хорваты. Наличие рынка военного наемничества позволило изменить основу системы комплектования европейских армий и отдать предпочтение не дорогостоящей и чувствительной к потерям тяжелой кавалерии, комплектовавшейся в основном за счет дворянства, а пехоте, вербуемой в своей массе среди простолюдинов. Исход сражения все чаще стал решаться не атакой рыцарской кавалерии, а напором массы построенной на манер античной фаланги пехоты, для которой все большее значение имело численное превосходство.

Другой новой, но грозной силой явилось огнестрельное оружие, причем значение артиллерии проявило себя намного раньше, чем получило массовое распространение ручное огнестрельное оружие. Первый и самый серьезный удар прежней традиции нанесло применение артиллерии при осаде городов и крепостей, чьи укрепления оказались совершенно неспособными противостоять железным ядрам и минным зарядам. На протяжении XVI-XVII вв. система фортификации претерпела глобальные изменения, появились полевые укрепления, высокие каменные стены и башни средневековых замков и крепостей уступили место земляным валам, бастионам, казематам и фортам. Применение артиллерии сказалось и на изменениях в кораблестроении и тактике морских сражений.

Не менее значимым оказалось применение артиллерии и ручного огнестрельного оружия в полевых сражениях, особенно после внедрения ряда технических изобретений и усовершенствований: колесного артиллерийского лафета (конец XV в.), зернового пороха и мушкета с фитильным замком (20-е гг. XVI в.), а также пистолета с колесцовым замком (середина XVI в.).

Сочетание действий пехоты, вооруженной холодным и огнестрельным оружием, артиллерии, тяжелой и легкой кавалерии, массовый характер армий

[28]

усложнили картину боя и управление войсками. Помимо личного мужества и непосредственного участия в сражении от военачальников все более требовалось владеть целым комплексом военных знаний. Война становится профессией, требующей специальной подготовки. Соответственно усложняется иерархия командных должностей и военной администрации, происходит разграничение сфер полномочий и компетенций военачальников и командиров всех рангов.

Все эти изменения требовали значительных финансовых ресурсов, увеличения расходов на войну. Французский маршал Гаспар де Таванн назвал свою эпоху «золотым веком», подразумевая не всеобщее благоденствие и процветание, а ту роль, которую на войне все больше и больше играли деньги. По его словам, деньги — это нерв войны; все, что нужно для успешного ведения боевых действий, — это деньги, деньги и еще раз деньги. «В современной войне, — писал Таванн, — побеждает тот, кто имеет последний экю и последний кусок хлеба, или тот, кто умеет казаться обладающим ими»{2}. Большие военные расходы оказались возможны только для крупнейших и наиболее экономически развитых европейских государств: империи Габсбургов, Испании, Франции, Англии, чуть позже Нидерландов и Швеции. Усиление зависимости военной сферы от уровня развития экономики, финансовой и административной системы государства вывело военное дело на качественно новую стадию, уничтожив прежние феодальные принципы европейской военной организации.

Влияние денег на военную сферу в XVI-XVII вв. стало глобальным. Деньги требовались для найма солдат, для закупки вооружений и военных припасов, для проведения фортификационных работ, строительства военного флота и прочих военных статей расходов, таких, как оплата шпионов и субсидии союзникам. Кроме того, война потребовала роста косвенных расходов на войну: возникла необходимость расширять и укреплять дороги для перевозки тяжелой артиллерии и быстрого перемещения войск с обозами, строить корабельные верфи и оружейные мануфактуры, развивать добычу железа, селитры и серы, лесоразработки. Все эти мероприятия были осуществимы только при значительных финансовых вливаниях. Превращение войны в исключительную прерогативу государства во многом обуславливалось тем, что только мощное централизованное государство оказалось способным нести непомерные военные расходы, которые в течение XVI-XVII вв. выросли до гигантских размеров. Они намного превосходили реальные финансовые возможности даже самых богатых западноевропейских монархий.

Империя Карла V обладала такими существенными источниками государственных доходов, как доходы королевства Кастилия, управлявшегося монархом напрямую, ряд постоянных налогов (налог с продаж, налог на крестовые походы и т. д.), доходы от итальянских владений и Нидерландов — наиболее развитых торговых центров Западной Европы того времени и, наконец, доходы от колониальных владений, в первую очередь в Америке, откуда в Европу поступала большая часть драгоценных металлов. Роль последнего финансового ресурса значительно возросла к концу XVI в. Если в середине XVI в. американские рудники приносили ис-

[29]

панской короне около 200 тыс. дукатов ежегодно, то к 80-м гг. XVI в. эта сумма возросла в 10 раз и составила 2 млн. дукатов в год. В то же время, одна только осада в 1552 г. захваченного французами города Меца обошлась испанцам в 2,5 млн. дукатов, то есть почти в 10 раз превысила годовой доход Испании с американских рудников. Морская кампания 1571 г., завершившаяся морским сражением при Лепанто, тоже обошлась недешево. Хотя часть расходов была покрыта венецианцами и римским папой, содержание флота для борьбы с турками обходилось ежегодно в 4 млн. дукатов. Строительство, снаряжение и содержание Великой Армады 1588 г. стоило 10 млн. дукатов, и ее разгром стал не только военной, но и непреодолимой финансовой катастрофой. Если Карл V оставил своему преемнику Филиппу II государственный долг в размере 20 млн. дукатов, то к моменту смерти Филиппа II в 1598 г. долг испанской монархии достиг 100 млн. дукатов, и на его погашение уходило ²/₃ всех доходов короны.

Каждая новая война влекла за собой увеличение военных расходов и, как следствие, рост финансовой задолженности, поскольку доходов казны на удовлетворение военных нужд не хватало. Длительные Итальянские войны повлекли за собой объявление испанским королем банкротства казны в 1557 г. Финансовая несостоятельность стала одной из главных причин заключения в 1559 г. мирного договора между Испанией и Францией. Недешево обошлась Испании и серия затяжных войн в Нидерландах. С 1566 по 1654 гг. на военные нужды в Нидерланды из казны было послано 218 млн. дукатов; содержание в Нидерландах армии в 65-75 тыс. человек составляло четверть всех расходов испанского правительства. За это же время колониальные доходы Испании не превысили 121 млн. дукатов. Война в Нидерландах повлекла за собой новое банкротство 1607 г., вслед за которым Испания была вынуждена заключить в 1609 г. перемирие с нидерландскими северными провинциями. Возобновление войны в 1621 г. спровоцировало новое банкротство Испании в 1627 г. Если во время открытых военных действий во второй половине XVI в. на содержание гарнизонов в Нидерландах приходилось до четверти всех расходов испанской казны, то во время Тридцатилетней войны эта сумма была в 5-6 раз больше средств, отпускавшихся на испанскую армию на основном театре военных действий в Германии{3}.

Не лучше обстояли дела и у Франции, одновременно с Испанией объявившей о своем банкротстве в конце Итальянских войн. К моменту банкротства обоих противников долг короля Испании Филиппа II банкирскому дому Фуггеров составлял 1 660 809 дукатов, а французская корона задолжала лионским и немецким банкирам 26 млн. ливров. На продолжение войны Франции требовалось не менее 3 млн. экю, но взять эти деньги было уже негде. Франция не имела такого мощного финансового ресурса, как американские колонии, ее финансовое могущество основывалось на высоком уровне развития сельского хозяйства, а также хорошо налаженном сборе налогов с населения. Череда завоевательных и гражданских войн нанесла мощный удар по этому благосостоянию. В 1596 г., к моменту завершения внутренних и внешних войн, государст-

[30]

венный долг Франции составил 300 млн. ливров, в то время как ее совокупный годовой доход не превышал 31 млн. ливров. С приходом к власти Генриха IV был проведен ряд мероприятий, направленных на восстановление разрушенной войной экономики, в том числе были снижены прямые и косвенные налоги, однако в скором времени подготовка вступления Франции в Тридцатилетнюю войну потребовала роста военных расходов. Из-за огромной инфляции эти расходы представляется лучшим исчислять не в денежных единицах Франции, а в весе чистого серебра, так как французский турский ливр сильно обесценился, а его вес снизился с 17,96 гр. серебра в 1513 г. до 10,98 гр. серебра в 1602 г.

Расходы Франции в весе чистого серебра (тонн){4}

Рост прямых налогов (млн. ливров){5}

В 1640 г. военные расходы Франции составили 80 млн. ливров при доходе 82 млн. ливров. И это расходы без учета средств, тратившихся на военные субсидии союзникам и оплату войск, находившихся за пределами Франции, — их сумма дополнительно составляла приблизительно 60 млн. ливров.

Аналогичная ситуация прослеживается и в Англии, хотя она по сравнению с Испанией, Францией и Империей в наименьшей степени была задействована в ведении боевых действий. Тем не менее, военные расходы английской короны к 1513 г. составили 632 тыс. ливров из 700 тыс. общих расходов казначейства. Военные действия 40-х гг. против Франции на континенте и в Шотландии обошлись Англии в колоссальную сумму 2 135 000 ливров, что в 10 раз превысило доходы королевства за это же время. Отсутствие постоянного налога на военные нужды заставляло английскую корону искать источник доходов в продаже секуляризованных церковных владений и конфискованных у мятежной знати имуществ, порче монеты и продаже государственных должностей, займах{6}.

Для Нидерландов война против Испании стоила не меньших затрат. Если в 1519 г. на ведение военных действий ушло 960 тыс. флоринов, то в 1599 — 5,5 млн. В начале XVII в. на ведение военных действий ежегодно уходило около 10 млн. флоринов. Военные расходы Нидерландов возрастают до 13,4 млн. флоринов в 1622 г. и 18,8 млн. в 1640 г. К 1651 г. государственный долг возрос до 153 млн. флоринов, и только высочайший уровень развития нидерландской промышленности и торговли позволили стране избежать финансового банкротства{7}.

[31]

Однако при столь значительных военных расходах их эффективность порой была весьма низкой, что было связано в первую очередь со слабой степенью развития военно-административного государственного аппарата и системой организации наемных войск, поглощавших львиную долю военного бюджета. Для установления полного государственного контроля над собственной армией в первую очередь требовалось упорядочение системы снабжения и оплаты войск и создание действенного аппарата военной администрации.

Процесс этатизации войны начался еще в XV в. Ранее всего монополия государства в лице монарха на ведение войны и заключение мира оформилась во Франции как реакция на последствия Столетней войны, наводнившей страну шайками никому не подконтрольных наемников, разорявших население. Генеральные штаты 1439 г. утвердили не только исключительное право монарха на набор войск и ведение войны, но и создание постоянной королевской армии (ордонансных рот кавалерии) и постоянного налога на их содержание. В течение XVI в. контроль государства над военной сферой во Франции получил дальнейшее развитие. В 1540 г. военным, состоящим на королевской службе, было запрещено давать присягу верности другим лицам, в 1547 г. была введена королевская монополия на производство пороха, а в 1572 г. — монополия на производство пушек и ядер{8}. В 1583 г. король Генрих III повторил Прагматическую санкцию 1439 г., подтвердив в разгар гражданских войн монопольное право короля на набор войск{9}. Эта тенденция была в той или иной мере присуща всем европейским монархиям того времени. Например, в Англии итогом войн Алой и Белой роз стал запрет Генриха VII на содержание сеньорами частных войск и гарнизонов в крепостях. Однако, в отличие от Франции, в Англии не возникли постоянная королевская армия и постоянный налог на ее содержание, что и стало одной из главных причин слабости английской абсолютной монархии. В Испании постоянная национальная пехота — знаменитые испанские терции — содержались в мирное время за счет доходов казны из американских колоний и продаж имуществ бунтовщиков. Проблема состояла в том, что в случае войны требовалось существенно увеличивать численность войск, прежде всего пехоты, в то время как принципом комплектования войск был свободный найм, осуществлявшийся за счет вербовки на военную службу добровольцев.

Средневековый принцип деления общества на молящихся, воюющих и пашущих порождал невозможность распространить коллективную обязанность несения военной службы на те категории населения, за которыми общество не признавало этого права. Развитие военного дела полностью свело к нулю военное значение феодального ополчения, а в королевской армии дворяне несли службу на условиях добровольного найма. Новая тактика требовала все большего числа солдат; решающим фактором военного успеха становится численное превосходство над противником, следствием чего стал постоянный рост на протяжении XVI-XVII вв. численности армий ведущих европейских государств.

[32]

Рост численности европейских армий в 1470-1660 гг.{10}

Стоит отметить, что мобилизационные способности европейских государств той эпохи зависели не столько от многочисленности населения, сколько от финансовых возможностей. Франция, население которой ко второй половине XVI в. составляло около 20 млн. человек, по численности превосходила население монархии Габсбургов (около 15 млн. чел.), Испании (8,5 млн. чел.), Англии (4 млн. чел.), Италии (3 млн. чел.) и Голландии (3 млн.чел.); она же имела и наибольшую в Западной Европе плотность населения (40 чел. на кв. км). Но в то же время Франция с трудом могла рекрутировать полевую армию в 50 тыс. чел. — столько же солдат поставляла Испании одна только провинция Кастилия{11}.

Значительное увеличение численности армий намного опередило как финансовые возможности нанимателей по их оплате, так и возможности реально существовавшей военной администрации по контролю и управлению войсками. Сама система добровольной вербовки была еще весьма несовершенной. Во-первых, наемники воспринимали себя в качестве своего рода профессиональной корпорации и при малейшей возможности пытались добиться максимальной выгоды, шантажируя командование угрозами отказа идти в бой или перехода на сторону противника. Во-вторых, между государством-нанимателем и коллективом наемников часто стоял посредник в лице полковника или капитана, выступавшего одновременно в роли и военного командира, и вербовщика, и содержателя своего отряда. В условиях нерегулярных выплат жалования и денежного довольствия войскам центральными властями военачальники были вынуждены или выделять на эти цели деньги из собственных средств, или позволять своим солдатам «компенсировать» убытки за счет военной добычи и грабежа мирного населения. Взаимная материальная зависимость наемников и их военачальника порождала целый ряд серьезных последствий. С одной стороны, полководец часто был вынужден идти на поводу у своих солдат, предоставляя им право обогащаться за счет войны, менять план военной кампании из-за настроений своих войск. Наемники, например, могли потребовать выплаты месячного жалования перед предстоящим сражением, отказываясь в противном случае воевать, или начать отсчет нового месяца с крупного сражения или штурма города. Классическим примером служит здесь битва при Биккоке (27 апреля 1522 г.), когда швейцарцы, находившиеся на французской службе, вынудили командующего французской армией в Италии маршала Лотрека дать испанцем сражение в крайне невыгодных для французов условиях, что стало причиной не только поражения в битве, но и краха всей военной кампании в Северной Италии.

[33]

Бунт наемников в случае неуплаты им жалования становился совершенно неуправляемым и мог привести к далеко идущим политическим результатам. Испанская армия в Нидерландах в период 1572-1607 гг. бунтовала из-за невыплаты жалования не менее 46 раз. Особенно страшным стал мятеж наемников 1576 г., когда взбунтовавшиеся отряды вышли из подчинения и стали организованно и методично разорять территории Южных Нидерландов, обирая население до нитки. Одним из страшных последствий этого мятежа стал погром Антверпена, во время которого было уничтожено около 8 тыс. горожан. Действия мятежных испанских войск способствовали росту антииспанских настроений в Нидерландах, консолидации и активизации действий сторонников независимости от Испании. В итоге все результаты предыдущих военных успехов испанцев в Нидерландах оказались перечеркнуты. Королевская политика «умиротворения» Нидерландов стала заложницей поведения испанских солдат, контролировать которых власти оказались не в состоянии.

Стоит отметить, что подобная ситуация, когда политические выгоды военных побед утрачивались из-за поведения войск, повторялась систематически. Всякий раз после крупной военной победы победитель оставался без армии, разбегавшейся для грабежа завоеванных территорий. Так, после полного разгрома французской армии при Сент-Кантене (10 августа 1557 г.), когда королю Испании Фердинанду II была открыта дорога на Париж, наступление провалилось из-за того, что 40-тысячная испанская армия распалась, поскольку все отряды рассредоточились для занятия грабежом.

С другой стороны, получив королевский или императорский патент на вербовку отрядов наемников, полковник или капитан становился своего рода предпринимателем, а война превращалась в коммерческое предприятие, из которого надо было извлечь максимальную выгоду. Возможностей для этого было немало: завышение численности частей с целью присвоения жалования подставных лиц, махинации с военными поставками, дань с торговцев и ремесленников, следовавших за войсками, военная добыча и поборы с мирного населения, взимавшиеся под гарантии безопасности их жизни и имущества, и множество иных способов.

Солдаты в то время нанимались на службу со своим оружием и экипировкой; в случае их отсутствия оружие им выдавалось в счет будущего жалования и покупалось, как правило, на личные средства командира, реже оружие предоставлялось из королевских арсеналов. Поскольку в условиях задерживающихся и нерегулярных выплат жалования и денежного довольствия командиры могли оплатить солдат из собственных средств, между военачальниками и наемниками усиливались неформальные связи, что приводило к фактической «приватизации» военных контингентов их командованием. Естественная связь между командиром и солдатами, чья жизнь в бою во многом зависит от качеств военачальника, усилилась благодаря финансовой несостоятельности государства в условиях войны и получившей развитие во второй половине XVI в. практике продажи военных должностей. Солдаты помимо цветов государя носили и цвета своего капитана, были часто экипированы на его деньги, выплата им жалования и обогащение военной добычей зависели от его воли и военной удачи, так что

[34]

капитан был полным хозяином своих людей, которые зависели от него куда больше, чем от высшего командования. Наемники связывали свои надежды на будущее и возможности обогащения с личностью своего непосредственного командира. Эта связь была намного сильнее связи между солдатами и королем.

В свою очередь, высшая знать рассматривала занимаемые военные посты как личную собственность и источник частной вооруженной силы, содержащейся к тому же за чужой счет — за счет королевской казны. Вся армия сверху донизу была пронизана вертикальными клиентельными связями, шедшими от высшей знати до простых солдат{12}. Даже во время внешних войн было частым явление, когда отряды отказывались идти в бой и выполнять приказы командующих без их утверждения своими непосредственными командирами{13}. В этом кроется причина того, что в ходе Религиозных войн во Франции (1559-1598) вся французская армия оказалась поделена в соответствии с политическими и религиозными пристрастиями своих военачальников. Могущественные дворянские кланы имели возможность мобилизовать не только своих приверженцев из связанных с ними дворянских родов, но и те военные части, находившиеся на королевской службе, командование которыми осуществляли их ставленники и сторонники. Король, вынужденный принимать в расчет реальное положение дел, фактически не мог контролировать назначения и смещения командиров военных отрядов, комендантов крепостей и губернаторов провинций, в чьих руках также были сосредоточены значительные контингенты. Количественное соотношение капитанов и солдат, принявших сторону гугенотов, оказалось непропорционально числу гугенотов во Франции. Численность капитанов на стороне гугенотов была примерно такой же, как на стороне католиков. Многие военные выбирали сторону не из собственных убеждений, а следуя за своими военачальниками и высокопоставленными покровителями{14}.

Вопрос материального обеспечения, жалования оказывал большое, если не определяющее влияние и на стереотип солдатского поведения. Для наемников характерным было особое отношение к войне как к тяжелому и опасному для жизни ремеслу, способу заработать себе на жизнь, что диктовало отличную от игровой, «куртуазной» рыцарской манеру ведения войны, иные психологию и поведенческий комплекс как в отношении своего противника, так и в отношении мирного населения. Надо учитывать и полное отсутствие каких-либо мер социальной защиты по отношению к искалеченным, состарившимся, больным и потерявшим по иной причине свою «трудоспособность». Но даже большинство здоровых и молодых солдат в мирное время с роспуском армии теряло средства к существованию. Отсюда и психология жизни одним днем и мщение заранее за будущие унижения и лишения. Нашим современникам трудно представить, что раненому на поле боя не обеспечивался даже самый элементарный уход, поскольку в войсках отсутствовало амбулаторное лечение и санитарная служба. После сражения обыкновением было добивать как раненных солдат противника,

[35]

так, порой, и собственных тяжелораненых, как это делали имперские и испанские солдаты, отступая от Меца (1553){15}.

Помимо психологических причин, жестокость по отношению к солдатам противника имела ту же материальную подоплеку. В XVII в. во время Тридцатилетней войны для военачальников достаточной мотивацией для убийства сотен и тысяч военнопленных служили недостаток съестных припасов и собственных солдат для их охраны, а также то, что большое количество пленных стесняло маневрирование войск{16}.

Уничтожение пленных солдат противника, как и сам отказ брать в плен, могли иметь разную мотивацию, но на первом месте могла иногда стоять элементарная месть. Командующий порой оказывался заложником собственных солдат, которые зверели от потери близких друзей в результате оказанного сопротивления. Мотив мести за погибших товарищей и за упорное сопротивление создавал в условиях войн XVI-XVII вв. систему террора, в которой существовала собственная логика. Между враждующими сторонами сложилась своего рода традиция кровной мести, когда в качестве коллективного ответчика выступали, например, выходцы с одной территории или одной национальности, все солдаты, воевавшие под командованием одного капитана и т. д. Уже в эпоху Итальянских войн (1494-1559) подобные взаимоотношения солдат разных наций стали устоявшейся традицией, а месть — общим правилом. Бургундцы уничтожали пленных французов, испанцы — итальянцев, воевавших на французской стороне, швейцарцы — испанцев. 16 августа 1553 г. маршал Бриссак заключил с испанцами договор о «хорошей» войне (переговоры о заключении такого договора тянулись с 1551 г.), регулировавший правила обращения с пленными, их обмен и выкуп за них{17}. Этот договор стал первым западноевропейским актом, регулировавшим положение военнопленных. Но только в XVII в. заключение и письменная фиксация в виде договора подобных соглашений о военнопленных стали нормой. Регламентации подлежали размеры выкупа, нормы обращения с пленными и срок, по истечении которого пленные могли в случае неуплаты выкупа перейти на сторону армии противника.

В солдатской среде возникли собственные негласные договоренности: например, под запретом было использование во время боя знамен и знаков отличия противника (для маскировки){18}. Существовали ограничения на использование определенных видов оружия и боеприпасов. Запрещалось применение нарезных ружей, стальных пуль, стрельба рубленными, разрезанными, зазуб-

[36]

ренными пулями, картечью и пулями прямоугольной формы, а также применение шпаг и мечей с волнистым клинком{19}. Запрет налагался и на ношение спрятанного на теле оружия, например, кинжалов и карманных пистолетов. Тех, у кого на поле боя находили подобное оружие и экипировку, ждала неминуемая, часто мучительная смерть. На солдат, применявших эти средства, действие правил «хорошей» войны не распространялось.

Другой острой и неразрешимой проблемой войн XVI-XVII вв. были отношения военных и мирного населения. Война везде и во все времена воспринималась как средство обогащения за счет военной добычи. Однако в XVI в., с появлением массовых армий, военный грабеж обретает иной масштаб и принимает характер самообеспечения войск в условиях нехватки материальных ресурсов для ведения войны, своего рода «реквизиций». Для командиров, в том числе и дворян, дать солдатам право на захват имуществ мирного населения было своего рода формой поощрения и стимулирования их храбрости в бою. Такой грабеж был узаконен военной традицией, существовало неписаное правило: если город не капитулировал, а брался штурмом, захватывался ночью или при помощи военной хитрости, то все жители и их имущество принадлежали победителям{20}. Иногда такой узаконенный грабеж ограничивали каким-либо сроком, например, отдавали город во власть солдат на три дня или на неделю. Впрочем, если город капитулировал, гарантий сохранения жизней и имуществ его жителей тоже было мало. Французский маршал де Вьевиль, бывший комендантом города Меца, писал в своих мемуарах о попытке в 1553 г. установить в городе дисциплину. Солдаты гарнизона не только обирали горожан, но грабили и убивали купцов, подвозивших в город припасы{21}. Солдат, виновных в систематических грабежах торговцев, а также насилиях и грабежах в отношении горожан, приходилось казнить не в полдень — традиционное время экзекуций, а на рассвете, чтобы избежать противодействия их капитанов и однополчан. Исходя из собственного опыта, Вьевиль заключает, что тот, кто размещает солдата в своем доме, перестает быть его хозяином; ему надо быть готовым к потере имущества, денег, свободы и добавить к этому смертельную опасность для чести своих домочадцев женского пола{22}.

Надо отметить, что мемуары и хроники, отмечая акты насилия по отношению к мирному населению, часто имеют в виду исключительно города. Разорение деревень — дело обычное и само собой разумеющееся, которое нельзя ни предотвратить, ни покарать, и поэтому редко отмечаемое авторами. Прославившийся своим благородством полководец французских гугенотов Франсуа де Ла Ну, который вообще резко отрицательно воспринимал любые проявления насилия военных по отношению к мирному населению, считая, что не стоит из чрезвычайного действия делать всеобщий обычай, тем не менее был вынужден

[37]

признать, что военные — «ужас деревень», но так было всегда{23}. По его мнению, насилие по отношению к населению враждебных государств «не изумляет и не нуждается в извинениях, хотя в нем следует сохранять меру, делая исключение для бедняков, вдов и сирот, столь дорогих Господу Богу»{24}.

Военный грабеж часто принимал организованные формы, приобретая характер военных контрибуций, налагавшихся на население области, занятой войсками. Во время религиозных войн во Франции военные командиры, воевавшие на стороне католиков и гугенотов, нередко вступали в соглашение о разделе «сфер влияния», договариваясь о разделе территорий, с которых ими взималась дань. Подобная практика в полной мере проявилась во время Тридцатилетней войны, приведя к катастрофическому экономическому и демографическому упадку территорий, на которых велись боевые действия.

Методы ведения войны в эпоху раннего нового времени повлияли на восприятие военного занятия в обществе и на отношение к военным остального населения. Одним из результатов эпохи Тридцатилетней войны стало изменение статуса военной профессии и падение престижа военной службы. Этому в немалой степени способствовала и монополизация дворянством военного командования. Со второй половины XVII в. для солдат-простолюдинов путь к офицерским званиям оказался закрыт. Солдат априорно воспринимался как преступник, удержать которого от грабежа и насилий можно исключительно при помощи жесточайшей дисциплины и драконовской системы наказаний. В обществе усиливаются тенденции изолировать военных, прежде всего солдат, от остального населения. Во многих европейских армиях солдатам запрещалось вступать в брак, в мирное время войска в местах постоянной дислокации стали размещать в казармах, а не постоем у местного населения. Палочная дисциплина и свирепая муштра армий XVIII в. явились прямым следствием солдатской вольницы предыдущей эпохи и реакцией общественного сознания на ужас, который наводили на Европу шайки наемников и дезертиров-мародеров.

Но главным следствием изменений в военном деле XVI-XVII вв. стало постепенное изменение не только самой военной организации западноевропейских государств, но и всей системы государственно-политической организации. Армия стала постоянным государственным институтом, без которого было немыслимо усиление абсолютистских тенденций западноевропейских монархий.

[38]

Примечания:

{1} Parker G. La Revolution militaire: La guerre et I’essor de (’Occident, 1500-1800. Paris, 1993; The Military revolution and the State 1500-1800 1 Ed. by M. Duffy. Exeter, 1980. (Exeter Studies in History); Roberts M. The Military Revolution 1560-1660II Essays in Swedish History. London, 1967.

{2} Tavannes G. Mémoires II Collection des mémoires relatifs a l’histoire de France. Paris, 1822. T. XXIV. P. 206.

{3} Kennedy P. Naissance et déclin des grandes puissances: transformations economiques et conflits militaires entre 1500- et 2000. Paris, 1991. P. 81, 84.

{4} Histoire militaire de la France. Paris, 1992. V. I. P. 370.

{5} Ibid.

{6} Kennedy P. Op. cit. P. 92.

{7} Ibid. P. 102.

{8} Corvisier A. La guerre: Essais historiques. Paris, 1995. P. 226.

{9} Corvisier A. Armees et sociétés en Europe de 1494 a 1789. Paris, 1976. P. 75.

{10} Kennedy P. Ор. cit. Р. 87.

{11} Histoire militaire de la France. V. I. P. 305.

{12} Corvisier A. Armee et sociétés en Europe… P. 85.

{13} Collection des mémoires relatifs a l’histoire de France. Paris, 1822 . T. XXVIII. P. 398.

{14} Ibidem.

{15} Cerad J. La medecine et l’homme de guerre a la Renaissance. L’homme de guerre au XVI siecle. Saint-Etienne, 1992. P. 236.

{16} Corvisier A. La mort du soldat depuis la fin de Moyen Age II Revue historique. 1975, juillet-septembre. P. 7.

{17} Duvillars Fr. Mémoires du sieur Francois de Boyvin, chevalier, baron Duvillars, … sur les guerres demeslees tant en Piedmont qu’au Montferrat et duché de Milan par feu messire Charle de Cosse, comte de Brissac, maréchal de France et lieutenant-general pour le roy Henry II delà les monts // Collection des mémoires relatifs a l’histoire de France. Paris. 1822. T. XXVIII. P. 2-4, 243-245.

{18} Brantôme P. Oeuvres completes. La Haye, 1740. T. VI. P. 285.

{19} Дельбрюк Г. История военного искусства. СПб., 1997. T. IV. С. 38.

{20} Duvillars Fr. Ор. cit. P. 152.

{21} Vieilleville Fr. Mémoires. Collection des mémoires relatifs a l’histoire de France. Paris, 1822. T. XXVII. P. 133.

{22} Ibid. P. 128.

{23} La Noue F. Discours politiques et militares. Basel, 1587. P. 271.

{24} Ibid. P. 346: «Les violences qui se font sur les peuples ennemis ne donnent esbahissement et n’ont besoin d’excuse…».