Кручинин А. С. Тактические новшества Великой войны: к вопросу об идейной перекличке французского и русского фронтов

Франция — Россия, 1914-1918 гг.: от альянса к сотрудничеству: Материалы франко-российского коллоквиума, 15-16 сентября 2014 г., г. Ярославль / Пер. под рук-вом К. В. Игнатьева. — М., 2015. С. 106-115.

Военная мысль в тупике

Первая мировая (Великая) война оказалась для всех вступивших в нее держав неожиданной и беспрецедентной как по своему затяжному характеру, так и по численности непосредственно вовлеченных в противоборство армий и стратегическим и тактическим формам, которые это противоборство принимало. Многомиллионные фронты, тянущиеся на тысячи километров и заканчивающиеся лишь, когда их фланги упирались в море или в границы нейтрального государства; общее стремление к насыщению (вероятно, даже чрезмерному) передовых позиций людьми и огневыми средствами (в том числе пулеметами и траншейными орудиями, впервые находящими себе широкое применение именно на этой войне); затяжные и кровопролитные до предела бои, зачастую без видимого результата, сводившиеся к перемалыванию все новых и новых войск, бросаемых с обеих сторон в это пекло (пресловутый «домик паромщика на Ипре» или кошмарная «верденская мясорубка») и т. д., — все это становилось печальным новшеством, вносимым Первой мировой войной в военное искусство и в каком-то смысле знаменовавшим упадок, если не полное вырождение, самого искусства как такового.

Неудивительно, что кризис военного дела побуждал к поискам выходов из этого тупика, иные из которых очевидны при первом же взгляде — прежде всего, технические нововведения, такие как массированный огонь тяжелой артиллерии, появление танков, развитие боевого применения авиации, изобретение и использование огнеметов и ядовитых газов. Некоторые «находки», напротив, производят впечатление реанимируемой архаики — возрождение команд «гренадер»-гранатометчиков (казалось бы, устаревших еще в XIX в.) или даже возвращение в число боевых средств коротких дубинок для

[106]

боя в траншеях. Иные же малозаметны, особенно в исторической перспективе, и еще ждут внимательного и вдумчивого анализа. К числу последних относится и один из элементов пехотной тактики, позволяющий, помимо всего прочего, поставить вопрос и об идейной перекличке французской и русской военной мысли, их параллелях и отличиях.

«Боевые группы» французского устава и «звенья» русского штабс-капитана

Среди новшеств, включенных во французские боевые уставы по окончании Великой войны на основании ее опыта и широко обсуждавшихся, в том числе в русской эмигрантской военной печати, было установление «единственной боевой формы» для пехоты в виде «боевых групп» («groupe de combat») из двух «звеньев» («êquipe»), возглавляемых не офицерами, а унтер-офицерами (сержантами). Причины этого исчерпывающе изложил в своем анализе новой французской тактики генерал А. С. Лукомский: «Сила современного артиллерийского, пулеметного и ружейного огня потребовала еще большего, чем было принято до войны, р а с ч л е н е н и я (Разрядка первоисточника. — А. К.) боевых форм. Не только взвод, но и отделение оказались слишком громоздкими. Явилась необходимость расчленить отделения и создать звенья в 5-6 человек; или, что одно и то же, приняв группу, т. е. примерно ¹/₃ или ¹/₄ взвода, за основную боевую ячейку, расчленить ее в свою очередь на два звена», — причем данные исходные положения реформы генерал охарактеризовал как вполне соответствующие «опытным данным Европейской войны»{1}.

Разумеется, складываться понимание всего этого должно было не в послевоенной тишине кабинетов, а еще непосредственно на полях сражений. Интересно, что аналогичные наблюдения и похожие выводы делались и за тысячи километров, на восточном театре Первой мировой войны, несмотря на значительное, если не принципиальное различие двух фронтов — французского («до предела» позиционного) и русского (с позиционной войной сочетавшего и элементы или периоды войны маневренной).

Бывший командир Лейб-гвардии Финляндского полка генерал барон П. А. Клодт фон Юргенсбург два десятилетия спустя

[107]

вспоминал, как в начале 1916 г. один из его подчиненных, штабс-капитан Я. А. Слащов, подал «записку о желательных изменениях в Строевом Уставе, вызываемых боевым опытом»: «В своей интереснейшей записке вдумчивый талантливый автор говорил, что наши уставные формы не отвечают новым условиям боя, а потому предлагал целый ряд нововведений. В числе таковых было предложение заменить боевую цепь группами бойцов; своему предложению Я. А. Слащов давал очень интересную психологическую мотивировку. Эта идея оказалась пророческой и осуществлена во многих современных уставах, в том числе во французском, который ввел “groupes de combat”. Записка была представлена мною по команде, но дальнейшая судьба ее осталась мне неизвестной»{2}. Оценка командира полка выражена, как мы видим, определенно и недвусмысленно, однако его мнение само по себе не снимает вопроса, что же перед нами в действительности — «пророчество», независимая находка или заимствование?

В принципе, нельзя с ходу исключать даже последнее — сам Слащов, правда, в связи с другим вопросом ссылался на использование опыта французского театра войны («способы наших союзников», «атака и контратака и набег на позицию противника по способу союзников»){3}. Однако свидетельство барона Клодта как будто не оставляет для такого заимствования достаточного времени: «Опыт Западного фронта стал доходить до нас (в виде различных сводок) […] к концу 1915 и даже, вернее, — к 1916 году»{4}. А Слащов, уже на Первой мировой войне заслуживший репутацию не только доблестного солдата, но и одаренного начальника, а в годы войны Гражданской стяжавший славу одного из лучших полководцев Белого движения, отнюдь не выглядит человеком, немедленно и на веру принимавшим чьи-либо методики и рекомендации — сформулированная им в начале 1916 г. идея «групп бойцов» (или «звеньев») должна была быть выношена самостоятельно.

Более того, следует обратиться к аргументации и внутреннему содержанию каждого из нововведений (французского и русского), чтобы убедиться: перед нами не такой уж и редкий случай, когда с виду одинаковые явления на поверку оказываются различными и даже в какой-то мере противоположными друг другу.

[108]

Спор о французском авторитете

В пояснительной записке к французскому пехотному уставу (Réglement provisoire de manoevre d’infanterie) полковник Лагрюэ (G. Lagrue) так излагал идеи, выработанные на основе опыта Первой мировой войны и положенные в основу новой боевой структуры и тактики: «Рота потеряла свой целый неделимый характер. Она и теперь еще представляет собой моральную единицу крупного значения, но она уже больше совершенно не является числом “штыков”. Рота состоит сейчас из определенного количества автоматического оружия (Пулеметы, «ружья-пулеметы». — А. К.), вокруг которого группируется команда, необходимая для того, чтобы его перемещать, обслуживать, снабжать патронами и защищать в бою на близкой дистанции… Таким образом, благодаря автоматическому оружию с большой быстротой стрельбы, возникли б о е в ы е г р у п п ы (Разрядка первоисточника. — А. К.), являющиеся элементарными составными организмами пехоты»{5}. Итак, речь идет о выдвижении на первый план пулемета и организации пехоты на поле боя в виде его прислуги и прикрытия.

Сразу же следует заметить, что это положение было отнюдь не бесспорным и в ближайшие годы вызвало оживленную полемику и подчас резкие возражения. Разумеется, имело оно и своих защитников, таких как автор русского эмигрантского «Военного сборника Общества ревнителей военных знаний», укрывшийся за инициалами «С. Д.» (предположительно, генерал С. К. Добророльский?). В своем восхищении он не упустил даже стилистических достоинств устава: «…Изложены они (Принципы пехотной тактики. — А. К.) блестяще, как только французы умеют своим красивым образным языком формулировать глубоко выношенные мысли. Весь устав читается с самым захватывающим интересом, как талантливо изложенный курс тактики современной пехоты. В нем проявлены в полной мере присущий французам блеск мысли и уменье обобщать сжатыми словесными формулами реальные явления». Создается, впрочем, впечатление, что часть восторгов базируется просто на факте победы Франции в Первой мировой войне и априорном признании за победителями права становиться законодателями мод — в данном случае тактических: «Счастье вдохновляет, — пишет С. Д., — оно внушает и окрыляет человеческую мысль смелым, иногда дерзостным полетом и питает ее творческим импульсом. Победа импонирует, прежде всего, самим виновникам ее и является для них благостным источником для дальнейшей поступательной работы.

[109]

Нет большего удовлетворения, как сознание увенчавшихся полным успехом многолетних трудов. Оно дает могущественный толчок совершенствованию. Та же победа служит убедительным авторитетом и для других, для бывших противников и для несчастливых соучастников победителя (Под «несчастливым соучастником» явно подразумевается Россия. — А. К.), [чтобы] внимать, изучать, а может быть, и следовать примеру последнего…

[…] На протяжении ста лет прусский военный авторитет руководил европейской военною мыслью. 1918 год поколебал эту бесспорную гегемонию.

Будем же жадно внимать всему тому, что исходит из нового источника победы, которая сломила столь многолетнее первенство влияния на военные умы»{6}.

Однако в военном деле, как, вероятно, и вообще в гуманитарной сфере (по Клаузевицу, «война относится не к области искусств и наук, а к области общественной жизни»; «война есть деятельность воли против одухотворенного реагирующего объекта», и «к такого рода деятельности мало подходит схематическое мышление, присущее искусствам и наукам»{7}) не все столь прямолинейно, как связь между положением победителя и успехами военной мысли, подчеркиваемая С. Д. В частности, чрезвычайно интересным представляется психологическое наблюдение другого эмигрантского аналитика, героя Первой мировой войны и Белого движения, генерала Б. И. Казановича: «Все французские уставы и наставления, изданные после войны, носят на себе отпечаток какой-то подавленности. Если бы их читать, не зная, кем и когда они созданы, можно было бы подумать, что они появились на свет после неудачной войны, что это уставы не победителей, а побежденных. Объясняется это тем, что французская армия, несмотря на успешный для Франции исход тяжелой, потребовавшей беспримерных усилий борьбы, не видела блестящих побед, сопровождавшихся разгромом противника на поле сражения, и самая война закончилась вследствие истощения противника и как бы не была доведена до конца. Даже мы, столь безобразно закончившие войну, в течение ее рядом с тяжелыми неудачами видели настоящие победы, французская [же] армия была этого лишена, естественно, что в ней осталось чувство какой-то неудовлетворенности, какого-то разочарования»{8}.

[110]

В новой французской тактике видели и упадок боевого духа («слишком далеко идущая замена человека машинами является следствием гипноза позиционной войны. Или иначе — сознательной оценкой убывающей силы своего народа»{9}), и недопустимое умаление роли офицера («начальник, в руках которого находится тактическое применение всех видов оружия пехотной роты, это командир группы — унтер-офицер. Притом это унтер-офицер военного времени, т. е. очень часто недавно произведенный […]. Это значит, что группа будет под командой славного парня, дисциплинированного, храброго, готового исполнить простую и совершенно определенную задачу, но от которого нельзя требовать в сложной обстановке передовой линии начальнического глазомера, рассуждения, самообладания, принятия разумного решения…»{10}), и чрезмерную специализацию составляющих боевую группу солдат (пулеметчик, гранатометчик, прикрытие пулемета и т. д.), в результате чего выбытие из строя любого вносило бы почти фатальную дезорганизацию. А генерал Казанович усматривал в этом нововведении даже мотивы не узковоенного, а общесоциального характера: «Французская боевая группа — порождение той демократизации, которая охватила все стороны современной жизни. Еще до Японской войны мне приходилось слышать: в будущем будут бои не генералов, а капитанов. Теперь французский устав передает ведение боя унтер-офицерам. Мы видим, к чему приводит неумеренная демократизация в других областях, думаю, что и в военном деле она вещь опасная»{11}.

А как же тогда обстоит дело с «группами» или «звеньями» штабс-капитана Слащова, предложенными в 1916 г. и якобы ставшими «пророческим» предвидением французских «боевых групп»?

Размышления русского пехотинца

Прежде всего, в свой проект изменения устава Слащов, очевидно, не вкладывал идеи превращения пехоты в «пулеметные войска» (прислугу и прикрытия). Для офицера, обладавшего острым практическим умом и стремившегося сделать свои взгляды практическим же руководством (а отнюдь не теоретическими умствованиями), сама обстановка русского фронта начала 1916 г., только что пережившего

[111]

тяжелейший кризис снабжения огнеприпасами, полностью исключала фантазии на тему «рота состоит из определенного количества автоматического оружия». Как мы помним, генерал Клодт упоминал, что идея о замене «боевой цепи — группами бойцов» имела «очень интересную психологическую мотивировку», — и действительно, сущность предложения лежала в плоскости «человеческой», а отнюдь не «оружейной». Вот как рассказывал об этом в эмиграции другой офицер Финляндского полка, подполковник В. В. Ушаков: «Основная мысль Слащова — начальник, ротный командир и даже взводный фактически не могут руководить во всех мелочах рассыпанной в цепь ротой уже потому, что видят лишь ближайших к себе людей (Имеется в виду, в условиях интенсивного огня противника, характерного для боев Первой мировой войны; как для Слащова, так и для мемуариста и его читателей это уточнение было очевидным. — А. К.).

С другой стороны, в бою из чисто психологических побуждений отдельные рядовые солдаты всегда жмутся к человеку более смелому, сметливому, инстинктивно видят в нем недостающего им руководителя, а по солдатской психологии [—] и некую как бы защиту. Поэтому никогда не надо в бою рассыпать людей на более или менее далекое расстояние друг от друга, так, что каждый чувствует себя одиноким, предоставленным самому себе, как бы изолированным от остальной массы. Рассыпайте роту так, чтобы в цепи были не отдельные бойцы, а небольшие группы их, если хотите, назовите, звенья, но чтоб в каждой такой группе был кто-нибудь более опытный, более смелый, могущий за собою увлечь остальных. Поэтому приглядывайтесь и ищите таких людей в своих ротах и командах еще до боя, назначайте их старшими в звеньях, старайтесь подготовить их лучше к выполнению их задачи в бою.

Эта мысль, высказанная штабс-капитаном Слащовым еще в конце [19]15 года, была введена как основное положение для боя пехоты в устав французской армии, если не ошибаюсь, в 1918 году (В 1920. — А. К.)»{12}.

Последнее утверждение, конечно, неверно. Вероятно, слишком силен был соблазн связать имя любимого боевого товарища, офицера-легенды Финляндского полка, с «пророческими» прозрениями и уставами армии-победительницы, а может быть, устав попросту не был внимательно прочтен русскими мемуаристами. Мы же, ознакомившись с аргументацией, видим, что побуждения русского и французского инициаторов нововведений не имеют ничего общего, кро-

[112]

ме отправной точки (усиление огня на поле боя), впрочем, довольно очевидной: «Новое оружие вызывает к жизни и новый строй: бойцы расположатся в зависимости от техники поражения»{13}.

Не следует думать, будто желательность создания в пехоте «звеньев» и соответствующая мотивировка были ясны одному лишь Слащову или составляли принадлежность исключительно русской военной мысли. Скажем, обсуждая французский устав 1920 г., британский лейтенант Б. Риддел-Гарт (В. Н. Riddel Hart) рассуждал примерно так же: «Признавая преимущества группы перед одиночным стрелком, он не согласен с тем, что группа вызвана к жизни необходимостью “обслуживать, перемещать и прикрывать автоматическое оружие”, — пересказывает мысли англичанина генерал Казанович. — Причина ее возникновения лежит в природе человека, который становится сильнее, когда в трудную минуту чувствует себя не одиноким»{14}. К тому же и «новшества» штабс-капитана Слащова относились к разряду хорошо забытых старых истин, творчески примененных и развитых талантливым и вдумчивым офицером.

Генерал А. К. Келчевский, в мирное время — профессор Военной академии, участник Первой мировой войны и Белого движения, в эмиграции обращал внимание, что продвижение «змейками» (la file) в условиях «атаки и обороны лабиринта окопов» на Западном фронте (откуда и развилась идея «боевых групп») соответствовало русским уставным требованиям, сформулированным задолго до 1914 г. «При силе современного огня (это говорил М. Д. Скобелев тотчас же после Русско-турецкой войны 1877-1878 гг.) пехотный бой разбивается на целый ряд боевых групп, веденных вперед отдельными смельчаками, своим примером увлекающими других», — напоминал Келчевский, продолжая: «Увлекшись “вновь” открытыми (по мнению французов) змейками да поддавшись гипнозу позиционной войны, они пошли дальше и наше русское, живое, подвижное звено обратили в мертвую, схематизированную “боевую группу”, связанную и по рукам, и по ногам арсеналом оружия»{15} (правда, при этом генерал упускает из виду то, что понимали Слащов и Риддел-Гарт относительно «психологической» стороны дела). «Мы, русские, первые еще по опыту Японской войны ввели у себя “звено”. Вернее даже будет сказать, восстановили звено, потому что оно существовало в наших старых

[113]

уставах, а затем почему-то было упразднено», — вторит ему другой старый генерал, Казанович, подчеркивая: «Мелкая боевая единица не есть порождение автоматического оружия, как говорит французский устав, она вызвана к жизни желанием дать каждому стрелку начальника, действительно близко стоящего к нему во время боя, и полнее осуществить принцип взаимной выручки»{16}.

Обратим внимание и еще на одно немаловажное обстоятельство. В то время как французский генерал Экошар весьма критически оценивал моральный уровень своих соотечественников, выносивших тяготы Первой мировой войны («после пехоты, которая не должна была признавать никаких препятствий, мы получили пехоту, которая, как полагали, была уже не в состоянии преодолеть собственными силами ни одного»; «чего можем мы ожидать при соприкосновении с грубой действительностью поля сражения от пехоты, которая сжилась с мыслью, что материальная часть предназначена для того, чтобы избавить ее от борьбы и потерь?»){17}, ротный командир Финляндского полка преисполнен веры в русского солдата и, шире, в русского человека. Ведь Императорская гвардия в течение 1915 г. понесла тяжелейшие потери, части фактически заново формировались на основе прибывающих слабо подготовленных пополнений, обучение приходилось производить уже на фронте или в прифронтовой полосе. Тем не менее штабс-капитан Слащов не сомневается, что в обескровленных остатках старого и сыром составе нового Финляндского полка он сумеет найти достаточное количество тех опытных, смелых, умеющих увлечь за собою, сметливых солдат, чтобы успешно действовать в условиях небывалой, поистине Великой войны. Опыт боев 1916 г. и даже частично 1917 г. подтвердил эту веру.

Выводы

Итак, французский и русский выводы из опыта Первой мировой войны основываются на противоположных мотивациях: материальной («преимущество машины перед человеком», «насыщение боевых порядков автоматическим оружием») и психологической (как не без иронии писал Слащов, «когда над головой стальным бичом свищут пули, большинство не только теряет “идейную связь”, но и память»{18}, — поэтому нужно учесть понятную в условиях высокой плотности огня.

[114]

человеческую слабость, найти ей поддержку, помочь солдатам, сплачивая их вокруг более смелых и хладнокровных товарищей).

Мы не собираемся искусственно противопоставлять «русскую духовность» «европейскому материализму»: среди европейских критиков французских нововведений, в том числе и самих французов, были слышны голоса тех, кто исходил из психологических наблюдений, близких к слащовским. Интересно лишь отметить, как на общем основании новых условий противоборства возникали столь различные выводы и концепции. И если методика Слащова и его единомышленников сделала возможными многочисленные успехи русской пехоты на полях Первой мировой войны (а затем и Белой армии в годы войны Гражданской), то переоценка роли техники французской военной мыслью 1920-х гг. в какой-то мере, возможно, заложила предпосылки той трагедии, которая постигла Францию в начале уже следующей Второй мировой войны.

[115]

Примечания:

{1} Лукомский А. С. Опыт войны как материал для подготовки войск // Военный сборник Общества ревнителей военных знаний. Белград, 1923. Кн. 4. С. 189-190.

{2} Клодт фон Юргенсбург П. А. Личные воспоминания // Финляндец. № 25. Paris, 1937. С. 10.

{3} Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2322. Оп. 1. Д. 375. Л. 273, 277.

{4} Клодт фон Юргенсбург П. А. Указ. соч. С. 6-7.

{5} Цит. по: Гаршин. Французский пехотный устав (от 1 февраля 1920 года) / Генер[ального] Штаба капитан Гаршин // Война и мир: Вестник военной науки и техники. № 7. Берлин, 1923. С. 10.

{6} С. Д. [Добророльский?]. Боевая подготовка французской пехоты по новому уставу // Военный сборник. 1921. Кн. 1. С. 155,156, 159-161.

{7} Клаузевиц К. О войне. Ч. 2. Гл. 3. § 3, 4.

{8} Пехотное дело. Лекция 1 / Лектор Г[енерал]-л[ейтенант] Казанович. [Белград], 1926. (Систематические курсы современного военного дела). С. 1.

{9} Гаршин. Указ. соч. С. 26.

{10} Пехотное дело. Лекция 3. С. 2.

{11} Там же. Лекция 4 (окончание). С. 2.

{12} Ушаков В. В. Штабс-Капитан — Генерал-Лейтенант Слащов // Финляндец. № 9. 1929. С. 13.

{13} Слащов Я. А. Мысли по вопросам общей тактики: Из личного опыта и наблюдений. М.; Л., 1929. С. 7.

{14} Пехотное дело. Лекция 9. 1927. С. 6.

{15} Келчевский А. К. Краткие итоги мировой войны и вероятные перспективы ближайшего будущего // Война и мир. № 7. 1923. С. 36, 37.

{16} Пехотное дело. Лекция 14. С. 6.

{17} Там же. Лекция 3. С. 1, 2.

{18} Слащов Я. А. Указ. соч. С. 85.