Познахирев В. В. Организационно-правовые меры предупреждения побегов из плена в России в XVIII — начале XX века (на примере турецких военнопленных)

История государства и права. 2012. № 24. С. 22-24.

Побег военнопленного во все времена рассматривался как явление, подрывающее безопасность держащей в плену державы, в силу чего развитие и совершенствование организационно-правовых мер предупреждения такого рода деяний всегда выступало одной из важнейших составляющих института военного плена. При этом особый интерес здесь вызывают войны России с Турцией XVIII — начала XX века, в известной степени представлявшие собой столкновение не только армий, но и правовых культур и правовых систем.

Анализ самих указанных мер позволяет дифференцировать их на две основные группы: а) применяемые в ходе эвакуации пленников вглубь страны и б) применяемые в местах интернирования.

Рассматривая первую группу, детальнее назовем следующие меры:
а) скорейшая эвакуация всех военнопленных в удаленные от театров военных действий регионы страны, причем с преимущественно православным населением. Наиболее последовательно данное требование реализовывалось в период русско-турецкой войны 1735-1739 гг., когда пленные интернировались в так называемые «замосковские» города, то есть расположенные в районах современной Владимирской, Вологодской, Костромской, Нижегородской и некоторых других областей. О серьезности отношения к данной мере говорит уже тот факт, что в декабре 1737 г. вопрос о временном оставлении в Малороссии всего лишь одного заболевшего пленного, признанного нетранспортабельным, решался на уровне Генеральной войсковой канцелярии{1};
б) обеспечение эвакуации пленных конвоем, достаточным для того, чтобы свести вероятность побегов к минимуму. Небезынтересно отметить, что эта вполне рутинная мера достигала своего крайнего проявления в период русско-турецкой войны 1806-1812 гг., когда военный министр потребовал исчислять конвой из расчета по одному конному конвоиру на каждых двух пленных. Однако уже к осени 1809 г. от такого порядка пришлось отказаться, ибо его соблюдение грозило оставить действующую армию без кавалерии{2};
в) постоянный надзор за пленными и регулярное проведение перекличек (как правило, дважды в сутки — до и после ночлега);
г) усиление охраны в ночное время (а при необходимости — и в дневное) за счет лиц из числа местного населения;
д) применение мер пресечения к пленным, покушающимся на побег. В качестве примера здесь можно сослаться на ордер Киевского генерал-губернатора офицеру, сопровождающему группу пленных турок из Киева в Белгород, датированный 7 июля 1772 г., то есть относящийся к периоду русско-турецкой войны 1768-1774 гг. Как следует из указанного документа, при выявлении организатора подготовки группового побега начальник конвоя был вправе (но не обязан) «связав руки назад весть оного»{3}. Последнее упоминание о данной мере относится к периоду Крымской войны 1853-1856 гг. Как требовал § 21 Положения о пленных от 14 апреля 1854 г., турки, в отношении которых «усмотрено будет намерение их к побегу», должны были препровождаться «на положении арестантов», то есть в кандалах{4}. Можно также отметить, что в августе 1915 г., в связи с ростом побегов пленных офицеров, командование Приамурского военного округа инициировало вопрос об их перевозке в арестантских вагонах{5}. Однако военным ведомством это предложение было отклонено как несоответствующее ни международному, ни российскому законодательству;
е) нельзя не обратить внимания на то, что обязательное изъятие у пленных денежных средств и ценностей российские власти стали практиковать относительно поздно, лишь в период русско-турецкой войны 1828-1829 гг. Причем, если согласно § 36 и 54 Положения о пленных от 9 июля 1829 г. деньги и ценности изымались у турок только на время их эвакуации, а в местах интернирования подлежали возвращению, то в соответствии с § 5 и 46 Положения о пленных от 14 апреля 1854 г. владельцы могли получить изъятое не ранее своей репатриации{6}.

Впрочем, уже в период русско-турецкой войны 1877-1878 гг. законодатель во многом либерализировал данную норму, ибо по смыслу примечания к § 4 и 35 Положения о военнопленных от 2 июля 1877 г. сдача денег и ценностей российским властям стало правом, но не обязанностью пленника. При этом все сданное на хранение подлежало возвращению владельцу по его требованию в любое время{7}. Тот же порядок был предусмотрен примечанием к п. п. 25 и 55 Положения о военнопленных от 7 октября 1914 г.{8}

Однако на практике российские власти на протяжении всей Первой мировой войны стремились минимизировать количество средств, которыми могли располагать пленные. Даже разрешение выплачивать им заработную плату последовало только 8 марта 1915 г., да и то лишь после многочисленных жалоб со стороны администрации предприятий на низкую производительность труда пленников. Причем военное ведомство сразу же потребовало ограничить размер их заработка 20 коп. в день, а незадолго до конца войны — 30 сентября 1917 г. — настаивало на том, чтобы в личном распоряжении пленного единовременно не оказывалось более 15 руб.{9}

К сказанному необходимо добавить, что вплоть до конца русско-турецкой войны 1735-1739 гг. все пленные в ходе эвакуации (за исключением офицеров) в ночное время содержались «в железах и колодках», «чтоб к уходу никакого случая получить не могли». То же применялось к рядовым в местах их постоянного содержания, при нахождении вне работ{10}. Впрочем, после 1739 г. данная мера уже не использовалась.

Что же касается применения мер предупреждения побегов в местах интернирования, то здесь обращает на себя внимание следующее:
а) расквартирование пленных казарменным способом. Причем до конца русско-турецкой войны 1768-1774 гг. этой цели нередко служили действующие «тюремные избы» и остроги;
б) использование для надзора за пленными самих пленных. Так, в феврале 1738 г. Кабинет министров потребовал при каждой группе рядовых оставлять одного-двух турецких офицеров, разъясняя им под роспись, что они должны «под жестоким истязанием» надзирать за поведением рядовых, дабы те «никакого способа к побегу не изыскивали и не уходили». В том же году Правительствующий сенат усилил данное требование, предписав офицеров и рядовых по отдельности обязывать круговой порукой воздерживаться от побегов под угрозой того, что не только с беглецом, «но и со всеми прочими как наижесточайшее поступлено и они смерти преданы будут». Последнее упоминание о круговой поруке относится к периоду русско-турецкой войны 1768-1774 гг. При этом тон руководящих документов стал здесь заметно мягче, ограничиваясь угрозой поручителям тем, что с ними «по самой строгости законов поступлено будет»{11}. Впрочем, по нашим оценкам, все эти фразы не преследовали никакой иной цели, кроме устрашения. Во всяком случае, нами не выявлено ни одного факта применения к пленным туркам коллективной ответственности за побег, а тем более — с «жестоким истязанием», «преданием смерти» и т. п.;
в) содержание «в железах» лиц, покушающихся на побег. Правда, в рассматриваемых хронологических рамках такое требование прозвучало лишь единожды — в Указе Военной коллегии от 11 сентября 1769 г., предписывавшем «ежели хотя мало кто к тому (побегу. — Прим. авт.) посыкнется, то таких ковать»{12}.

Обобщая изложенное, можно утверждать, что в России в XVIII — начале XX века организационно-правовые меры предупреждения побегов пленных в целом соответствовали требованиям своего времени и развивались в направлении гуманизации и изживания средневековых архаизмов. Причем последние отошли в прошлое в основе своей уже к 70-м гг. XVIII столетия.

Примечания:

{1} Центральный государственный исторический архив Украины в г. Киеве (ЦГИАК Украины). Ф. 51. Оп. 3. Д. 5814. Л. 1.

{2} Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 1. Оп. 1. Д. 2113. Л. 36-37, 78-79.

{3} ЦГИАК Украины. Ф. 59. Оп. 1. Д. 6858. Л. 3-4.

{4} Полное Собрание Законов Российской империи (ПСЗ РИ). Собр. второе. Т. XXIX. N 28038.

{5} РГВИА. Ф. 2000. Оп. 9. Д. 18. Л. 196.

{6} ПСЗ РИ. Т. IV. N 2977; Т. XXIX. N 28038.

{7} Там же. Т. LII. N 57530.

{8} Собрание Узаконений и Распоряжений Правительства. 1914. N 281. Ст. 2568.

{9} РГВИА. Ф. 2000. Оп. 9. Д. 22. Л. 363-366; Ф. 398. Оп. 74. Д. 30503. Л. 24.

{10} Там же. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1853. Л. 14.

{11} Бумаги Кабинета министров императрицы Анны Иоанновны. 1738 г. (июль — декабрь) // Сборник императорского русского исторического общества. Т. 124. Юрьев, 1906. С. 76; РГВИА. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1853. Л. 10-13; Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 248. Оп. 67. Д. 5951. Л. 106.

{12} РГАДА. Ф. 248. Оп. 67. Д. 5951. Л. 106.