Кагарлицкий Ю. В. Отвага и мужество: к формированию временной перспективы в военном нарративе
Хронотоп войны: пространство и время в культурных репрезентациях социального конфликта: материалы Третьих международных научных чтений «Мир и война: культурные контексты социальной агрессии» и Научной конференции «Мир и война: море и суша» (Санкт-Петербург — Кронштадт, 21-24 октября 2007 г.) / Отв. ред. И. О Ермаченко. — М.; СПб.: ИВИ РАН, 2007. С. 8-10.
Работа выполнена при финансовой поддержке Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН «Русская культура в мировой истории».
Время битвы, боя, боестолковения структурировано поступками людей на поле сражения. Временная перспектива неизбежно накладывается на перспективу поведенческую, деятельностную. Воин стремится взять верх над врагом; для этого ему надо пренебречь опасностью, отринуть страх. Основу экзистенциального самоопределения воина составляет то, насколько он позволяет страху овладеть собой, а насколько — преодолевает его.
В наши дни принято считать страх физиологическим, идущим из глубины сознания чувством, которое заставляет человека действовать не так, как должно, а так, чтобы избежать опасности, — чувством, которое доблестный воин должен подавлять. Для русского средневекового сознания такое представление, по-видимому, не было характерно. Природа бесстрашного поведения виделась не в подавлении самопроизвольных реакций, а в бьющей через край боевой ярости грозного воина. Это различие между архаикой, средневековьем, с одной стороны, и современностью, с другой, отмечалось еще Норбертом Элиасом, усматривавшим в управлении аффектами доминанту «процесса цивилизации» (der Prozess der Zivilisation). Эта топика самоконтроля отступает на задний план в средневековых источниках, в которых «понятие мужества… явно принадлежит другому семантическому полю, где доминируют почти инстинктивные эффективность и импульсивность»{1}.
В русской средневековой письменности «аффективность и импульсивность» часто неразрывно связаны с мужеством и храбростью. Так, характеристики буи(й), лют(ый), яр(ый) оказываются в этом контексте позитивными; ср.: «…А Данилу бодену бывшу в перси младеньства ради и буести не чюаше раны бывши на телеси его бе бо възрастом 18 лет бе бо силен <…> в брани не позна ея (раны. — Ю. К.) крепости ради мужества възраста своего бе бо дерз и храбр от главы и до ногу его не бе на нем порока»{2}; «и ркоша бояре лют сеи муж хощет бьгги яко имения небрежет а оружье емлет имися по дань»{3}; ср. также яръ туръ и буй туръ в «Слове о полку Игореве». На этом фоне и должны, как кажется, интерпретироваться такие эпитеты, как храбрый и мужественный, — как характеристики цельного, равного себе воина или поведения, поступка, порыва, присущего такому воину. Идеальный воитель равен самому себе — агрессивный, быстрый, победоносный; таков знаменитый летописный портрет Святослава: «бе бо и сам хоробр и легок ходя акы пардус воины многы творяше»{4}. Здесь аффективная природа «храбрости» князя подчеркивается сравнением его с диким зверем. С энергичным, витальным поведением связано в этот период и представление о «мужестве»: если в наше время это понятие ассоциируется скорее с душевной стойкостью и твердостью, то в военном нарративе Средневековья и раннего Нового времени оно широко использовалось для оценки активных, импульсивных действий: «…но крепок бе на брань, избивающу же ему татары мужественне»{5}; «И в самое чело их (татар. — Ю. К.) зело быстро, всеми узды распустя коня, вразився в них так мужественно, так храбро, иже вере неподобно»{6}. Андрей Боголюбский, слишком рьяно бросившийся в гущу битвы, оторвавшийся от своих и едва не ставший добычей врага, заслуживает, тем не менее, высочайшую похвалу: «…и мужи отьни похвалу ему даша велику зане мужьскы створи паче бывших всих»{7}.
Итак, вплоть до начала Нового времени для военного нарратива характерны понимание мужества и храбрости как боевого напора, агрессивной витальности, психической «силы» воина, положительная оценка воинской эффективности и импульсивности вопреки всем иным соображениям. Способностью развивать нарастающее давление на врага и определяется
[8]
временная перспектива, в которой развиваются действия воина: он либо ведет себя «храбро» и «мужественно», то есть умело и бесстрашно наступает на врага, соответствует канонам воинского поведения, — либо нет.
На пороге Нового времени происходят значительные изменения в осмыслении поведения человека в сложных условиях, в том числе на поле боя. Это выражается, в частности, в распространении характеристик нового типа смелый и отважный. Речь идет не только о лексических инновациях, но о принципиально новом взгляде на индивида.
Слова смелый, смельство, смелость, смело входят в широкое употребление с конца XVI в. Они восходят к достаточно широкому по значению глаголу сметь и употребляются в тех случаях, когда надо указать на потенциальную или реализованную способность индивида действовать вопреки опасности, угрозе, запрету или социальному табу. Выражения «смелый поступок», «смелый воин» привлекают внимание к экзистенциальному переживанию человеком определенного момента, к качеству принимаемого решения. Например, в письме царя Алексея Михайловича князю Ю. А. Долгорукову (1660 г.) рекомендуется не допускать преждевременной, «худой, боязливой» стрельбы: «…чтобы отнюдь никоторой началной, ни рейтар, прежде полковничья указу… нихто по неприятеле не палил, а полковники бы… стояли смело»{8}. «Смело» — значит не поддаваясь чувству страха, подавляя самопроизвольный порыв. Время боя оказывается структурировано не как однонаправленное давление на противника, а как череда ситуаций, в каждой из которых человек может поддаться страху или принять решение вопреки этому чувству.
Нужно заметить, что такое структурирование времени делает поведение человека неизбывно проблематичным. Мужество и храбрость средневекового воина безусловны, смелость же может быть уместной и неуместной, разумной и неразумной. Для обозначения «неразумной», эксцессивной смелости употребляется слово отвага и однокоренные ему отважный, отважность, отважно. Вошедшие в русский языковой обиход слова (вероятно, заимствованные из польского языка, возможно, через украинское посредство) имеют достаточно широкий смысловой диапазон — от высокой оценки бесстрашного поведения до трактовки тех или иных действий как неразумных, чересчур заносчивых или попросту неосторожных. На рубеже XVII-XVIII вв. этими словами зачастую характеризуются действия противника; ср. в письме Мазепы патриарху Иоакиму (1689 г.): «[татарские всадники] не только дробныя мушкетныя стрельбы, но и самых арматньгх пострелов не ужасаючися от рогатки отиралися, в якой своей отвазе чрез весь день трывали»{9}; ср. в поденной записке Петра: «[неприятель] по своей обыкновенной запальчивой отваге в том нас упредил»{10}. В то же время в позитивном контексте эти слова на протяжении всего XVIII в. употребляются весьма ограниченно; еще в документах Петровской эпохи для позитивной оценки были предпочтительнее слова храбрый и мужественный — даже при описании точечных, сиюминутных, отчаянных действий: «мужественным сердцем прорубя полисад, вломились к неприятелю»{11}; «так мужественно шпагами назад на неприятеля бросились»{12}; «которая пехота… мужественно на оных напала и… храбро с поля сбила»{13}.
В течение всего столетия в практике употребления слов мужество, мужественный и т. д. происходят постепенные, но весьма показательные изменения. Они всё чаще употребляются в контекстах общего плана, связываются с постоянством, разумным упорством, систематичностью. Так, у П. А. Румянцева находим противопоставление «персональной храбрости» турок и свойственных русским воинам «мужества и усердия», «мужества и доброй воли», уподобляемых «непреоборимой стене»{14}. А. В. Суворов, давая оценку одному из своих подчиненных, герою Измаила, замечает: «…храбрость его надлежала быть ограждена не одною смелостью, как часто в частных, но руководствуема искусством и мужеством»{15}. Десятилетия спустя, в «Очерках Бородинского сражения» (1839 г.) Ф. Н. Глинка, подводя итоги битвы, пишет: «Механизм этой огромной битвы был самый простой. Наполеон нападал, мы отражали <…> Со стороны французов — порывы и сила; со стороны русских — стойкость и мужество»{16}.
Таким образом, когда повествователь говорит о «мужестве», «мужественном поведении» воина, он уже не имеет в виду обычное бесстрашие, но соотносит поступки воина с общим
[9]
планом, с широким горизонтом деятельностной перспективы: этот воин не просто «смел» («как часто в частных», то есть как бывают смелы и невоенные люди), не просто «персонально храбр», но действует основательно, сдержанно, предельно рационально.
Другие характеристики: храбрый, смелый, бодрый — соотносятся с более узкими горизонтами деятельностной перспективы, соответствуют оценке поведения воина на более коротком временном отрезке. А. В. Суворов в ряде своих письмах со свойственной ему лаконичностью формулирует общий принцип соответствия между воинскими добродетелями и широтой зон ответственности; ср. в письме И. О. Курису (1793 г.): «Солдату бодрость, офицеру — храбрость, генералу — мужество»{17}. Иными словами, солдату достаточно быть «бодрым», то есть сохранять определенный психический тонус, офицеру необходимо нечто большее, генералу же требуется «мужество» — психическая устойчивость, предполагающая видение боя в наиболее широкой перспективе. Разные характеристики оказываются в той или иной степени привязаны к разным горизонтам перспективного зрения: тот, кто ведет себя «смело» или «бодро», справляется лишь с сиюминутными психологическими проблемами; «храбрый» ведет себя активно, тактически рационально, идет на оправданный риск; воин, наделенный «мужеством», способен к образцовому самоконтролю, хладнокровному анализу ситуации, стратегическому расчету.
Отвага, отважный, отважно не вписываются в эту иерархию воинских качеств. В эпоху рационализма и линейной тактики рискованное поведение оценивается относительно низко. Реабилитация отваги происходит позднее в романтическую эпоху, на волне осмысления опыта партизанской войны 1812 г. и войны с горскими народами Кавказа. Это приводит к трансформации военного нарратива, искажению, а отчасти и распаду пространства боя как действа, подчиняющегося рациональному планированию и реализации. Однако эти культурные процессы нуждаются в особом изучении и описании.
Библиографический список
1. Гистория Свейской войны: (Поденная записка Петра Великого) / сост. Т. С. Майкова, под общ. ред. А. А. Преображенского: в 2 вып. М., 2004.
2. Глинка Ф. Н. Письма русского офицера: Проза. Публицистика. Поэзия. Статьи. Письма / сост., вступ. статья, коммент. С. Серкова и Ю. Удеревского. М., 1985.
3. Ипатьевская летопись. СПб., 1908.
4. Контамин Ф. Война в Средние века. СПб., 2001.
5. Князь Андрей Курбский. История о великом князе Московском // Русская историческая библиотека. Т. 31. СПб., 1914. С. 161-354.
6. Лаврентьевская летопись. Л., 1926-28.
7. Московский летописный свод конца XV века. М.; Л., 1949.
8. Сочинения царя Алексея Михайловича // Московия и Европа. Г. К. Котошихин. П. Гордон. Я. Стрейс. Царь Алексей Михайлович. М., 2000.
9. Фельдмаршал Румянцев: документы, письма, воспоминания / сост. А. П. Капитонов. М., 2001.
10. Савелов Л. Переписка патриарха Иоакима с воеводами, бывшими в Крымских походах 1687-1689 г.г. Симферополь, 1906.
11. Суворов А. В. Письма / изд. подг. В. С. Лопатин. М., 1986.
12. Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. Т.1-П. М.; СПб., 2001.
[10]
Примечания:
{1} Контамин Ф. Война в Средние века. СПб., 2001. С. 270.
{2} Лаврентьевская летопись. Л., 1926-28. С. 507-508; Ипатьевская летопись. СПб., 1908. С. 744.
{3} Ипатьевская летопись. С. 59.
{4} Там же. С. 52.
{5} Московский летописный свод конца XV века. М.; Л., 1949. С. 120.
{6} Князь Андрей Курбский. История о великом князе Московском // Русская историческая библиотека. Т. 31. СПб., 1914. С. 43.
{7} Ипатьевская летопись. С. 390.
{8} Фельдмаршал Румянцев: документы, письма, воспоминания / сост. А. П. Капитонов. М., 2001. С. 527.
{9} Суворов А. В. Письма / изд. подг. В. С. Лопатин. М., 1986. С. 21.
{10} Гистория Свейской войны: (Поденная записка Петра Великого) / сост. Т. С. Майкова, под общ. ред. А. А. Преображенского: в 2 вып. М., 2004. Вып. I. С. 160.
{11} Там же. С. 112.
{12} Там же. С. 119.
{13} Там же. С. 143.
{14} Савелов Л. Переписка патриарха Иоакима с воеводами, бывшими в Крымских походах 1687-1689 г.г. Симферополь, 1906. С. 122-124.
{15} Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. Т.1-П. М.; СПб., 2001. С. 198.
{16} Глинка Ф. Н. Письма русского офицера: Проза. Публицистика. Поэзия. Статьи. Письма / сост., вступ. статья, коммент. С. Серкова и Ю. Удеревского. М., 1985. С. 73.
{17} Элиас Н. Указ. соч. С. 257.