Романова Е. В. Россия в британской стратегии ведения войны (март 1917 — ноябрь 1918 г.)
Великая война 1914-1918: Альманах Российской ассоциации историков Первой мировой войны: Россия в Первой мировой войне: Вып. 3. — М.: МБА; Квадрига, 2013. С. 27-32.
См. также другие публикации автора, размещенные на сайте:
Романова Е. В. Антанта с Россией во внешнеполитической стратегии Великобритании накануне Первой мировой войны // Международная конференция «Предпосылки Первой мировой войны». Сборник докладов. Вильнюс, 9-11 июня 2013 г. — Вильнюс, 2013. С. 54-59.
1917 г. был отмечен важнейшими событиями, которые повлияли на дальнейший ход Первой мировой войны, ее результаты и, в значительной степени, на контуры послевоенного мира. Наиболее драматичным из них являлась русская революция. Как союзники, так и противники оценивали потенциальное влияние революции и на ведение войны, и на великодержавные позиции России. Уже события февраля 1917 г. в России поставили перед творцами британской стратегии вопросы, ответы на которые они вынуждены были искать вплоть до окончания Первой миро вой войны в ноябре 1918 г. (а на некоторые — и после ее завершения). Именно это позволяет рассматривать проблему роли России в британской стратегии на протяжении внутренне неоднородного периода марта 1917 — ноября 1918 г. в рамках единой статьи{1}.
С точки зрения ведения войны Февральская революция поставила вопрос о характере и эффективности действий русской армии, о прочности Восточного фронта и о последствиях его краха. В то же время в международно-политическом аспекте ослабление России — одного из столпов системы международных отношений — создавало условия для кардинального изменения расстановки сил в Европе и на Востоке. В своей стратегии ведения войны Великобритания — союзница России, держава, традиционно выступающая за сохранение баланса сил в Европе, и империя с обширными азиатскими интересами — не могла не учитывать этих факторов. Октябрьская революция подняла важную проблему отношения к большевизму, однако она, как представляется, не являлась доминирующей в выработке британского курса на завершающем этапе Великой войны.
Уже весной 1917 г. после непродолжительного всплеска энтузиазма, связанного с отречением Николая II и приходом к власти в России либеральных и наиболее проантантовски ориентированных сил, британское военно-политическое руководство стало выражать серьезную озабоченность состоянием русской армии. Так, в еженедельном обзоре военной ситуации за 19 апреля{2} Генеральный штаб делал вывод о том, ценность России как союзника заметно снизилась, если совсем не уничтожена. По оценке британских военных, русская армия не была способна предпринять наступление; они также сомневались в том, что она сможет удержать вражеские дивизии на своем фронте{3}.
[27]
В мае 1917 г. военное и морское руководство Великобритании рассматривало возможные последствия выхода России из войны{4}. В их числе называли затягивание войны на неопределенный срок (решающим в определении ее исхода становилось бы участие в ней США), увеличение в связи с этим нагрузки на британские морские перевозки, сосредоточение Германией сил на Западном фронте и ухудшение для Великобритании ситуации на Востоке — в войне с Турцией.
Последствия возможного сепаратного мира России и Германии характеризовались не как катастрофические, но как очень серьезные. Заключения, которые следовали из анализа ситуации, состояли в необходимости экономии ресурсов и концентрации усилий на основных фронтах и в то же время крайней желательности удержания России в войне, что демонстрировало (даже в условиях ослабления России) признание ее роли в военных усилиях Антанты. Подобные выводы вели к противоречивой политике: сокращение поставок (являвшееся следствием экономии и концентрации ресурсов) не способствовало поддержке военных усилий союзника. Показательно, что в среде британской политической элиты были определенные сомнения в правильности избранного курса. Так, в июле 1917 г. в свете русского наступления член Военного кабинета лорд А. Милнер предложил правительству пересмотреть свое отношение к снабжению русской армии{5}.
Но все же отсутствие уверенности в том, что военные поставки будут эффективно использованы в борьбе против Германии вследствие дезорганизации в России и прогрессирующего развала русской армии, являлось определяющим в политике Лондона. По мере того как надежды на способность Петрограда эффективно продолжать войну угасали, сокращался объем британского финансирования и поставок в Россию{6}. Это объяснялось еще и тем, что, хотя Великобритания позже других держав столкнулась с реалиями «войны на истощение» (только в 1916 г. была введена всеобщая воинская повинность), в 1917 г. проблема наличия ресурсов для продолжения войны стояла для нее достаточно остро.
Угроза утраты позиций мирового торгового и финансового центра, развернутая Германией неограниченная подводная война, грозившая голодом населению Британских островов, ослабление не только России, но также, хотя и в значительно меньшей степени, Франции и Италии, означавшее в перспективе утяжеление военного бремени для британской армии, неопределенность сроков окончания войны побуждали некоторых представителей британской политической элиты выступить с идеей заключения мира на условиях возвращения к довоенному статус-кво. Такая мысль была отвергнута, однако еще одной альтернативой, рассматривавшейся британским руководством в сентябре 1917 г., являлось заключение мира с Германией на условиях предоставления ей карт-бланша на Востоке, т. е. «мира без России». Она также не была принята британским истеблишментом.
[28]
Главным аргументом против подобного мира являлось то, что он позволял бы Германии существенно нарастить свой потенциал. Как отметил лорд Милнер, «в этом случае Германия бы вышла из войны более сильной, чем она в нее вступила, и [это означало бы] новую войну через десять лет»{7}.
Такая логика в значительной степени определила задачи британской политики в условиях ослабления России и ее выхода из войны. Лондон стремился к тому, чтобы воспрепятствовать усилению Четверного союза за счет ресурсов бывшей Российской империи в ходе войны и не допустить преобладающего влияния Германии на ее территории в послевоенном мире.
Вместе с тем британская дипломатия не исключала возможности консолидации Антанты, а также укрепления собственных позиций за счет России. В частности, ряд представителей политической элиты Англии был готов способствовать привлечению Японии к более активным действиям против Германии на территории России{8}. Аргументами в пользу японской интервенции являлись, в числе прочего, опасения отхода Страны восходящего солнца от Антанты и заключения ею соглашения с Германией. Воспрепятствовать перспективе японо-германского союза, с точки зрения некоторых британских деятелей, могло бы получение «компенсации» за счет России из рук Антанты{9}.
К более активному противодействию Германии Англия стремилась привлечь не только Японию, но, прежде всего, различные политические силы в России. В вопросе сотрудничества с ними государственные интересы превалировали над политическими симпатиями. Прагматизм британской политики проявился в том, что после Октябрьской революции, официально не признав Советское правительство, Лондон все же установил с ним связь и поддерживал ее через неофициальных агентов. Глава Форин офис А. Бальфур подчеркивал свое стремление как можно дольше избегать разрыва с большевиками{10}.
Справедлива характеристика, которую, по свидетельству неофициального британского агента при советском правительстве Б. Локкарта, дал Л. Д. Троцкий Д. Ллойд Джорджу. Он уподобил британского премьера игроку в рулетку, который ставит свои фишки сразу на несколько полей{11}. Такая политика определялась неопределенностью ситуации в России, сложностью адекватной оценки реальной силы политических фигур или образований, разногласиями, даже после заключения Брест-Литовского мира, в самих органах советской власти, центральных и местных, а также между ними по вопросам внешнеполитической ориентации{12}.
[29]
Показателем таких разногласий стала ситуация в Бакинском Совете. Угроза городу со стороны турецких вооруженных сил повлекла за собой конфликт между большевиками и правыми социалистами, вылившийся в отставку большевистко го правительства и решение Совета 25 июля 1918 г. «О приглашении в Баку англичан» для помощи в его обороне. В данном случае решение Бакинского Совета вызвало резкую критику центрального правительства{13}.
Напротив, английская интервенция в Мурманске в марте 1918 г.{14} была начата с санкции центральной власти. Через Мурманск шли поставки из стран Антанты в Россию, здесь находились склады вооружений. В условиях угрозы наступления силами белофиннов и Германии цели советского правительства и союзников в отношении Мурманска совпали — и те и другие стремились исключить переход города под германский контроль. Великобританию беспокоило то, что он может быть использован противником как морская база. Советское правительство опасалось, что он станет отправным пунктом для движения германских войск на Петроград. Руководствуясь телеграммой Троцкого, предписывавшей принять для обороны все меры вплоть до помощи союзников, власти в Мурманске заключили с их представителями соглашение о «совместных действиях англичан, французов и русских по обороне Мурманского края»{15}.
С точки зрения характеристики восприятия Лондоном позиции советского руководства интерес представляет заседание Военного кабинета 11 мая 1918 г., на котором обсуждался вопрос о возможном уничтожении русского Балтийского флота. Эта мера рассматривалась как призванная предотвратить его попадание в руки Германии, чего опасалось британское адмиралтейство. При согласии участников заседания в том, что при определенных обстоятельствах, а именно: развитии германского наступления на Петроград или непосредственной угрозе захвата Германией Балтийского флота, его уничтожение являлось необходимостью, большинство выразило озабоченность тем, что такие действия толкнут Россию в объятия Германии, и указало на желательность проконсультироваться с Л. Д. Троцким, который, как считали в Англии, в тот период был склонен к сотрудничеству с союзниками. На заседании кабинета министров также рассматривалась возможность направить на север России английские, французские и американские войска. Подобный шаг, по мнению ряда британских государственных деятелей, мог бы поддержать позицию наркома по военным и морским делам, олицетворявшего в
[30]
их глазах те силы в советском руководстве, которые были склонны возобновить военные действия против Германии{16}.
Готовность Великобритании к ограниченному взаимодействию с Советами не исключала ее поддержки антисоветских сил. Особенно заметна последняя тенденция стала летом 1918 г. Возможно, этому способствовало восприятие Лондоном слабости Советской власти в условиях начавшейся Гражданской войны. Кроме того, открывшиеся в июне переговоры между советской и германской сторонами по урегулированию политических и экономических вопросов вели к краху иллюзий на возвращение советской России в войну. Враждебным становились как отношение союзников к советскому правительству, так и отношение последнего к союзникам. Так, если в выступлениях В. И. Ленина о международном положении весной акцент делался на германскую угрозу, а Брест-Литовский мир характеризовался как временная передышка, что оставляло свободу для трактовок и прогнозов развития советской внешней политики, то уже в конце июля глава Совнаркома обличал «политику удушения Советской России англо-французскими империалистами»{17}. Выдвинутый в речи от 29 июля тезис о том, что «сторонники империалистического мира, империалистических стран, с одной стороны, и сторонники Советской Социалистической Республики — с другой, теперь определились полностью и окончательно»{18}, означал, что политика лавирования советского правительства между странами Антанты и Германией, которая была характерна для весны 1918 г., ушла в прошлое.
Свидетельствами изменения подходов и Совнаркома, и Великобритании к событиям на Севере России стали предписание Мурманскому Совету в июне 1918 г. удалить английские вооруженные силы из города, а также высадка англичан в Архангельске в августе и создание при поддержке Антанты антибольшевистского правительства — Верховного управления Северной области. Еще одним примером антисоветской политики Великобритании явилось заключение 19 августа соглашения с Закаспийским правительством, которое обосновывалось «общей опасностью от большевизма и турецко-немецкого наступления в пределы Закаспийской области и Туркестана»{19}.
Между тем в британских военных кругах продолжали обсуждать возможность восстановления фронта на Востоке, теперь уже с опорой на мятежный Чехословацкий корпус и антибольшевистские силы. В отечественной литературе эта идея иногда рассматривается как «прикрытие контрреволюционной политики стран Антанты и США в «русском вопросе»»{20}, что представляется не вполне справедливым. Британская интервенция на территории России на заключитель-
[31]
ном этапе Первой мировой войны носила прежде всего, хотя и не исключительно антигерманский характер. Для Англии отвлечение германских вооруженных сил и удержание их на Востоке было желательным. Тем более что в военных кругах Антанты в 1918 г. не исключали затягивания войны вплоть до 1919-1920 гг. Так в сентябре 1918 г. новый начальник Генерального штаба Великобритании Г. Вильсон прогнозировал, что «к следующей весне в России может быть воссоздан действенный фронт, достаточно мощный, чтобы заставить врага отвлечь значительные силы от Западного фронта в тот момент, когда союзники предпримут максимальное усилие. Этот фактор может сделать такое усилие решающим»{21}.
В то же время Англия, признавая приоритетом Западный фронт и действия против Османской империи, не была готова участвовать в воссоздании Восточного фронта значительными силами. В таких условиях идущая на территории России Гражданская война и общее состояние «хаоса и беспорядков» рассматривались как факторы, в целом благоприятствующие целям Антанты в борьбе с Германией, так как они не позволяли последней в полной мере воспользоваться ресурсами России.
Безусловно, в своей политике в отношении России англичане преследовали цели не только противодействия Германии, но и сохранения своих позиций превосходства на море, а также укрепления подступов к своим имперским владениям и зоны своих интересов на Ближнем Востоке и в Центральной Азии. Поэтому основными объектами британской интервенции стали порты севера России — Мурманск и Архангельск, Дальний Восток, а также Закавказье и Средняя Азия. Англия боролась с Германией за экономическое влияние в России{22}. О хозяйничанье, пренебрежении русскими интересами со стороны англичан в Закавказье и Закаспии писали даже проантантовские деятели{23}. В этом отношении характеристика, данная советским правительством ситуации в Баку после прихода туда англичан как противостоянию двух империализмов — германо-турецкого и английского{24}, недалека от истины. Крушение Российской империи привело к расширению сферы военных действий, ряд ее территорий стал не только ареной Гражданской войны, но и полем борьбы между блоками и отдельными державами за влияние.
[32]
Примечания:
{1} Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта № 12-31-10010.
{2} Все даты в статье даются по новому стилю.
{3} The National Archives (далее — TNA). Cab 24/12/78 Military Effect of Russia seceding from the Entente. Memorandum by W. Robertson 9th May 1917.
{4} TNA Cab 24/12/78 Military Effect of Russia seceding from the Entente. Memorandum by W. Robertson 9th May 1917; Cab 24/12/89 Naval Effect from Russia Seceding from the Entente. Memorandum by J. Jellico 10th May 1917.
{5} TNA. Cab 24/19/77 British Assistance to Russia. — 1917 Programme.
{6} См., например, характеристику отношения Лондона к ситуации в России в донесениях русского посла в Лондоне Набокова: РГВИА. Ф. 2003. On. 1. Д. 1888. Л. 181. Л. 124-126, 161.
{7} TNA. Cab 23/16/2.
{8} Подр.: Ullman R. Anglo-Soviet Relations, 1917-1921. Vol. 1. Intervention and War. Princeton, 1961. P. 92-109.
{9} TNA. Cab 25/18/1.
{10} Schmid A. P. Churchill’s privater Krieg. Intervention und Kontrrevolution im russischen Bürgerkrieg, 1918-1920. Zürich; Freiburg, 1974. S. 18. См. также: Ullman R. Anglo-Soviet Relations, 1917-1921. P. 32-33.
{11} Schmid A. P. Churchill’s privater Krieg. S. 19.
{12} Фактор различия внешнеполитической ориентации местных органов советской власти и ее центральных органов отмечали в своей переписке русские дипломаты Маклаков и Эттер: ГАРФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 384. Л. 45.
{13} Представители центральной советской власти и бакинских организаций левых социалистических партий следующим образом характеризовали это решение: бакинский пролетариат, …введенный в заблуждение наемниками английских империалистов, стремящихся захватить Баку, заключил военное соглашение с англичанами против воли рабоче-крестьянской России, и вопреки запрещению центрального советского правительства призвал в Баку английские войска: ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1. Д. 346. Л. 17.
{14} Подр.: Голдин В. И. Интервенты или союзники? Мурманский «узел» в марте-июне 1918 года // Отечественная история. 1994. № 1. С. 74-88; Новикова Л. Г. Интервенция и Гражданская война на русском Севере: к переоценке проблемы // Отечественная история. 2007. № 4. С. 113-126; Нахтигалъ Р. Мурманская железная дорога. СПб., 2011. С. 199-235.
{15} ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 615. Л. 9.
{16} TNA. Cab 23/14/18 Draft Minutes of the War Cabinet Meeting May 11th 1918.
{17} Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 26, 31, 107; Т. 37. С. 1.
{18} Там же. Т. 37. С. 1.
{19} ГА РФ. ф. Р-200. Оп. 1. Д. 377. Л. 5. См. также: Маллесон В. Двадцать шесть комиссаров / Пер. с англ. С. Тимошкова, ред. пер. М. Ф. Лорье. URL: http://turkmeny.h1.ru/memuar/m1.html#1.
{20} Светачев М. И. Россия, Антанта и вопрос о воссоздании Восточного (антигерманского) фронта в Сибири в 1918 г. // Вопросы истории Дальнего Востока. Вып. 3 (8). Ч. 1. Хабаровск, 2001. С. 75.
{21} TNA. WO 106/1162. Appreciation of Situation in North Russia. By H. Wilson. 9th September 1918.
{22} См., например: TNA. Cab 24/55/44.
{23} ГАРФ. Ф. P-200. Оп. 1. Д. 381. Л. 30-31; Д. 383 Л. 53.
{24} Там же. Ф. 1235. Оп. 1. Д. 346 Л. 17.